Много историй из прошлого прозвучало тогда у старых зеленых дверей по сторонам вымощенной булыжником улицы; но опыт, что старшие приобрели вместе с сединами, мало что значил для молодых людей. Из всего рассказанного ясно было одно: зловредная старуха в своих кознях никогда не повторялась, и всякий раз ее появление оборачивалось новой бедой. А потому это никак не могло помочь предугадать, какой напасти теперь ожидать, и уныние воцарилось на улице мясных лавок. Тоска нагоняла еще больше страха. Некоторое успокоение они испытывали только когда облекали свой страх в слова: никогда еще не удавалось предвидеть того, что стрясется после ее появления. Один опасался, что с помощью магии она воздействует на движение луны, отчего со стороны близлежащего побережья накатит огромный водяной вал — известно ведь, что луна влияет на морские приливы и отливы, — и надеялся придумать, как противостоять этому. Другой, памятуя о некогда произошедшем здесь землетрясении, предлагал укрепить поперек улицы железные балки. Третий намеревался просить о заступничестве домашних божеств с кошачьими головами, которым он поклонялся, ведь они могли уберечь от злых чар, надо только задобрить их и воздать им почести. Такой план многим пришелся по душе, хотя потом пришлось от него отказаться. Некоторые сбегали домой и принесли своих божков, чтобы помолиться им, а потому на тротуаре их оказалось множество; поскольку надо было снискать их расположение, перед ними выставили щедрые подношения; но тут появился припоздавший тучный мужчина, который благоговейно нес двух своих божков с собачьими головами, хотя отлично знал — о том, несомненно, все должны были знать — что те враждовали с божествами в кошачьем облике. И хотя в разногласиях по вопросу веры существовало временное затишье, нельзя было не заметить, как разгневались боги с кошачьими головами, и все почувствовали, что еще немного, и они окажутся втянутыми в ожесточенное соперничество богов, а потому они поспешно унесли своих божков по домам, оставив толстяка пребывать в уверенности, что поклоняться следует именно его богам.
Потом все снова принялись обсуждать случившееся, горячо спорили, гадали, что им еще может грозить, разрабатывали новые планы действий.
Однако в итоге они так ни к чему и не пришли, поскольку не знали в точности, какая именно опасность их подстерегала, и тогда они написали на пергаменте, как предупреждение, чтобы все о том знали:
Наблюдательные мужчины и женщины, хорошо знающие Бонд-стрит, оценят изумление, испытанное мною в ювелирной лавке, когда я осознал, что за мной никто не приглядывает. Более того, даже когда я взял посмотреть небольшой ограненный кристалл, вокруг меня не столпились продавцы. Я прошелся по всей лавке, но за мной так никто и не последовал.
Смекнув, что в ювелирном бизнесе произошла какая-то необыкновенная революция, я решил удовлетворить свое разыгравшееся любопытство и порасспросить одного старика — полудемона, получеловека, — владевшего магазином идолов в уединенном местечке в Сити и всегда державшего меня в курсе всех дел края мира. И между делом, за понюшкой верескового табака, он снабдил меня этой сногсшибательной информацией: мистер Нипи Танг, сын Тангобринда,{21} вернулся с окраины мира и как раз сейчас пребывает в Лондоне.
Информация может и не показаться сногсшибательной для тех, кто не знаком с ювелирным делом; но если я скажу, что единственный вор, нанятый в складчину ювелирами Вест-Энда со времен трагической гибели знаменитого Тангобринда, — это не кто иной, как Нипи Танг, и что ловчее этих пальцев и стремительнее этих обтянутых чулками ног не найти даже в Париже, станет понятно, отчего ювелиры Бонд-стрит больше не заботились о том, что давно залежалось у них на прилавках.
В то лето в Лондоне продавались крупные бриллианты и несколько приличных сапфиров. В неких удивительных королевствах за пределами Востока у чужеземных правителей пропали из тюрбанов фамильные реликвии, добытые в стародавних военных походах, и местные хранители драгоценностей престола, не услышавшие шагов обтянутых чулками ног Танга, подверглись допросу с пристрастием и мучительному умерщвлению.
А ювелиры устроили для Танга небольшой ужин в Отеле «Грейт Магнифишент»; окна там не распахивались последние пять лет, и подавали там вино за гинею, не отличимое от шампанского, и сигары по полкроны с гаванской маркировкой. В общем, на взгляд Танга, ужин вышел роскошным.
Но мне предстоит рассказать о событии много более печальном, нежели ужин в отеле. Публика жаждала драгоценностей, а драгоценности надо было откуда-то добыть. И тут впору поведать о последнем вояже Нипи Танга.
В тот год была мода на изумруды. Человек по имени Грин только что пересек Ла-Манш на велосипеде, и ювелиры заявили, что зеленый камень подобающим образом увековечит это событие, — и рекомендовали изумруды.
