Идол-паук покинул свой храм. Ювелир тихо опустил бриллиант на землю и вытащил меч по прозванию Мышонок. И вот на узкой тропке начался поединок, который, казалось, вовсе не интересовал мрачную старуху, чьим домом была Ночь. С первого взгляда было понятно, что для идола-паука это была всего лишь страшная шутка. А для ювелира все оборачивалось серьезной опасностью. Он сражался, тяжело дыша, и потихоньку отступал по узкой тропке, но то и дело наносил страшные удары по податливому телу Хло-хло, и скоро Мышонок стал скользким от крови. Но наконец нервы ювелира не выдержали беспрерывного хохота Хло-хло, и, еще раз ударив мечом своего врага, он в страхе упал без сил у дверей дома, называвшегося Ночью, к ногам мрачной старухи, которая, издав свой зловещий кашель, больше не вмешивалась в ход событий. И вот те, чьей обязанностью это было, подобрали тело Тангобринда-ювелира, внесли его в дом, где на крюках висели два человека, и сняли того, что слева, и водрузили на его место дерзкого ювелира. Таким образом, Тангобринда-ювелира постигла судьба, которой он страшился, — это известно всем, хотя случилось давным-давно, и гнев враждебных богов с той поры несколько утих.
И только дочь Крупного Коммерсанта не ощутила никакой благодарности за свое чудесное избавление. Она решительно устремилась навстречу светской жизни, сделалась нарочито агрессивной, стала называть свой дом Английской Ривьерой, стеганую грелку на чайник расшила банальностями и даже не умерла, а скончалась в собственном особняке.
Когда я вышел к дому, где живет Сфинкс, уже совсем стемнело. Меня встретили радушно. И я, несмотря на то, что свершилось, рад был любому убежищу от зловещего леса. Я сразу заметил содеянное, хотя полог изо всех сил старался скрыть это. Само напускное радушие обитателей дома заставило меня отнестись к пологу с подозрением. Дева-Сфинкс была угрюма и молчалива. Я не собирался выпытывать у нее секреты Вечности или интересоваться ее личной жизнью, поэтому мне было, в сущности, нечего сказать и не о чем спросить. Но на все, что бы я ни сказал, ответом было угрюмое безразличие. Очевидно, она подозревала меня либо в том, что я пытаюсь дознаться тайн одного из ее богов, либо беззастенчиво любопытничаю относительно ее шашней со Временем. А может быть, она была просто погружена в мрачные размышления о содеянном.
Вскоре я увидел, что они ожидают кого-то еще, кроме меня; я понял это по быстрым взглядам, которые они бросали то на дверь, то на содеянное, то снова на дверь. И было ясно, что пришельца встретит дверь, запертая на засов. Но что за дверь и какой засов! Засов давно заржавел, дверь прогнила и покрылась плесенью и вряд ли могла бы остановить достаточно решительного волка. А они, судя по всему, боялись кого-то пострашнее.
Позже по их разговорам я догадался, что некто грозный и ужасный собирается посетить Сфинкс и что после того, что свершилось, его приход неизбежен. Было ясно, что они всячески пытались раздражить Сфинкс и вывести ее из апатии, чтобы она помолилась одному из своих богов, которых она разбросала в доме Времени, но с тех пор, как совершилось то, что совершилось, ее угрюмое молчание было неколебимо, ее восточная невозмутимость неизменна. Когда они поняли, что не смогут заставить ее молиться, им оставалось только впустую возиться с ржавым дверным замком, смотреть на содеянное, и удивляться, и даже притворяться, что они надеются, и говорить, что все же, возможно, из леса не появится тот, кто должен явиться и кого не называли по имени.
Можно было бы считать, что дом, куда я попал, ужасен, но только не в сравнении с лесом, откуда я пришел — мне годилось любое место, где можно было бы передохнуть и не вспоминать о нем.
Дом, где живет Сфинкс
