Мне очень хотелось узнать, кто же придет из леса из-за содеянного, а я, в отличие от тебя, любезный Читатель, повидал этот лес и знал, что прийти оттуда может кто угодно. Спрашивать Сфинкс было бесполезно; она, как и ее возлюбленный — Время — редко раскрывала тайны (в этом боги похожи на нее), а при ее теперешней мрачности отказ был неизбежен. И я тихо начал смазывать дверной замок. Этим нехитрым занятием я завоевал их доверие. Не то чтобы в моей работе был хоть какой-то смысл, ее следовало сделать намного раньше, просто они увидели — я уделяю внимание тому, что они считают жизненно важным. И вот они обступили меня. Спросили, что я думаю об этой двери, видел ли я двери лучше и хуже. Я рассказал обо всех известных мне дверях, о том, например, что двери баптистерия во Флоренции{2} лучше, а двери, производимые некоей лондонской фирмой — хуже. И тогда я спросил, кто придет за Сфинкс из-за содеянного. Сначала они ничего не ответили, и я прекратил смазывать замок; тогда они рассказали, что это верховный инквизитор леса, расследующий все лесные дела, мститель; из их рассказа я понял, что это воплощенная непогрешимость, неким безумием охватывающая все вокруг, своего рода туман, в котором разум не может существовать; страшась этого, они и возились с замком прогнившей двери. Сфинкс же не испытывала ужаса, а просто ждала исполнения пророчества.
Они изо всех сил надеялись, но я не разделял их надежд. Совершенно очевидно, что тот, кого они боялись, должен был явиться вследствие содеянного — смиренное лицо Сфинкс говорило об этом еще яснее, чем их тщетная возня с дверью.
Вздохнул ветер, закачалось пламя свечей; явный страх и молчание стали еще ощутимее. Во мраке беспокойно носились летучие мыши, и ветер задувал свечи.
Послышался крик вдалеке, потом чуть ближе. Кто-то приближался к нам с леденящим душу хохотом. Я ткнул рукою дверь, которую они охраняли, и мой палец погрузился в прогнившее дерево — попытки задержать идущего будут напрасны. Мне не хотелось следить за их борьбой, и я подумал о задней двери, потому что даже лес был лучше, чем это. Только Сфинкс оставалась совершенно спокойной — ее пророчество было произнесено, она, казалось, знала свою судьбу, и ничто не могло потревожить ее.
По гнилым ступенькам, старым, как мир, по скользкому краю пропасти я карабкался с замирающим сердцем и подкашивающимися от страха ногами с башни на башню, пока не нашел ту дверь, что искал. Она выходила на одну из верхних ветвей высокой угрюмой сосны, по которой я спустился на землю. И был счастлив вернуться в лес, из которого недавно бежал.
А Сфинкс осталась в своем ненадежном доме — не знаю, что с ней стало — смотрит ли она вечно, безутешная, на содеянное, с единственной мыслью в расколотой голове, на которую теперь с опаской косятся дети, с мыслью о том, что когда-то знала тайны, заставлявшие людей неметь от страха, или в конце концов она уползла прочь и, карабкаясь от бездны к бездне, достигла высших пределов, и, как прежде, мудра и неизменна. Ибо кто может сказать о безумии — божественно оно или достойно сочувствия?
Когда кочевники достигли Эль Лолы, у них иссякли все песни, и перед ними во всем своем величии предстала миссия похищения Золотого Ларца. Величие этой миссии заключалось в том, что, с одной стороны, овладеть Золотым Ларцом — хранилищем (как доподлинно известно эфиопам) бесценных поэм — пытались многие; и до сих пор на Аравийском нагорье ходят слухи об этих дерзких смельчаках. А с другой стороны, чересчур угрюмо тянулись ночи у костра, не скрашенные новыми песнями.
Эта смелая идея однажды вечером была вынесена на совет племени хетов, у костра, мерцающего среди степей близ подножья Млуны. С незапамятных времен на земли хетов мимоходом забредали странники; и старейшины не на шутку встревожились, ибо странники давно уже не напевали ничего нового; меж тем вершина Млуны, утихшая после недавнего извержения, взирала на Подозрительные Земли, — безучастная к человеческой суете, равно как и к ночи, укрывшей степи. Вот там-то в степи, у известного подножия Млуны, в тот самый час, когда вечерняя звезда по-мышиному прокралась на небосклон, а в костре, в беспесенном безмолвии, расцветали одинокие огненные лилии — именно там кочевники и разработали сей безрассудный план, нареченный впоследствии Хождением за Золотым Ларцом.
В высшей степени мудро и предусмотрительно поступили старейшины, избрав в качестве исполнителя сего плана пресловутого Слита — того самого вора, имя которого (даже в наши времена, когда я все это пишу) вошло в учебные программы тысяч школ, ибо кто как не он похитил военный марш короля Весталии? А поскольку ларец с песнями обещал быть увесистым, и Слиту необходимы были сопровождающие, на эту роль идеально подошли Сиппи и Слорг — воры самые что ни на есть проворные среди всей братии нынешних торговцев антиквариатом.
