После этого он делал ходы медленней; моряки потеряли еще две пешки. Штавлократц пока ничего не терял. Он взглянул на меня почти раздраженно, как будто могло случиться нечто такое, при чем мне не следовало присутствовать. Сначала я подумал, что ему неловко брать моряцкий фунт, но потом вдруг осенило: он может проиграть — это было видно по его лицу, не по доске, ибо партия стала для меня почти непонятной. Не могу описать свое изумление. И через несколько ходов мастер сдался.
Моряки обрадовались не больше, чем если бы сыграли партию между собой засаленными картами.
Штавлократц спросил, где они нашли этот дебют.
— Мы вроде его надумали, — ответил один.
— Просто вроде бы в голову пришло, — сказал другой.
Он стал расспрашивать о портах, в которые они заходили. Штавлократц явно думал — так же, как и я, — что, скорее всего, они научились этому изумительному гамбиту в какой-нибудь бывшей испанской колонии от какого-то юного шахматного мастера, слава которого еще не достигла Европы. Он изо всех сил пытался вызнать, кто этот человек, поскольку вообразить, что моряки сами придумали гамбит, не мог никто из нас, да и вообще никто на свете — достаточно было на них взглянуть. Но никаких сведений ему получить не удалось.
Штавлократцу было очень трудно позволить себе расход в целый фунт. Он предложил сыграть снова, с такой же ставкой. Моряки начали расставлять белые фигуры — Штавлократц указал им, что теперь его очередь ходить первым. Они согласились, но закончили ставить белые и стали ждать, когда он сделает первый ход. Происшествие пустячное, но Штавлократцу и мне оно показало, что никто из моряков не знает, что белые всегда ходят первыми.
Мастер начал разыгрывать свое собственное начало, полагая, конечно, что если они не слышали о Штавлократце, то вряд ли знают его дебют; он разыгрывал пятый вариант с семью хитрыми ходами — наверное, в крепкой надежде вернуть свой фунт стерлингов; по крайней мере, так он был настроен, но дело обернулось вариантом, неизвестным ученикам Штавлократца.
Во время этой партии я не сводил глаз с моряков и пришел к твердой уверенности — как может быть уверен только внимательный наблюдатель, — что моряк, сидевший слева, по имени Джим Баньон, не знает даже, как ходят фигуры.
Поняв это, я начал смотреть на остальных двоих, Адама Бейли и Билла Слоггса, пытаясь разобраться, кто из них начальствует, но довольно долго ничего не получалось. Наконец я услышал, как Адам Бейли пробормотал четыре слова: «He-а, давай лошадиной головой» — первое, что удалось разобрать из всех их переговоров. Тогда стало понятно, что Адам не знает названия «конь»; конечно, он мог и объяснять положение Биллу Слоггсу, но на это было непохоже. Таким образом, оставался Слоггс. Я с некоторым изумлением стал за ним наблюдать; на вид он казался нисколько не умнее остальных, хотя, пожалуй, и более волевым.
Беднягу Штавлократца обыграли снова.
После этого я заплатил за него и попытался сыграть с одним Слоггсом, однако моряк не согласился — играть должны или все, или никто. Тогда мы со Штавлократцем пошли к нему на квартиру. Он любезно сыграл со мной партию. Конечно, длилась она недолго, но я больше горжусь поражением от Штавлократца, чем любым своим выигрышем за всю жизнь. Затем мы добрый час говорили о моряках, но так ни к чему и не пришли. Я рассказал о своих наблюдениях за Джимом Баньоном и Адамом Бейли; он согласился, что всему голова Билл Слоггс, хотя и представить себе не мог, где тот раздобыл свой гамбит или вариант собственного начала Штавлократца.
Я знал, где найти моряков: вероятней всего, они в таверне, а не где-то еще, и весь вечер должны просидеть там. И ближе к ночи я возвратился в таверну, нашел троицу на прежнем месте и предложил Биллу Слоггсу два фунта за партию с ним одним — он отказался, но потом сыграл со мной за выпивку. И тогда я обнаружил, что он слыхом не слыхал о правиле «на проходе»; думает, что из-под шаха король не вправе рокироваться; не знает, что игрок может иметь на доске двух или более ферзей, если превращает в них пешек; не знает того, что пешка может стать конем. Он совершил столько обычных ошибок, сколько успел за короткую игру; я выиграл. И подумал было, что теперь сумею вызнать секрет, но компаньоны Билла, злобно взиравшие на нас из угла во время игры, поднялись и увели его. Игра в одиночку явно была нарушением их договоренности; во всяком случае, они сердились. Так что я покинул таверну, но вернулся назавтра, и на следующий день, и на третий, и часто видел там моряков, но у них не было настроения разговаривать. Я уговорил Штавлократца держаться в стороне, и моряки не могли найти никого, кто согласился бы играть с фунтовой ставкой, а я не хотел играть, пока они не раскроют секрет.
