Мальчишки смеялись над странной процессией, но встретившись взглядом со стариком, мгновенно замолкали. Чародей с учеником прошли по Лондону слишком быстро, чтобы кто-либо сумел последовать за ними. Действительность оказалась гораздо хуже, чем можно было предположить, сидя в пещере, а по мере их продвижения к лондонским окраинам город становился все омерзительнее.
Наконец они вышли на край Лондона, к поджидавшему их небольшому мрачному холму. Холм выглядел настолько неприветливо, что ученику чародея тут же захотелось снова оказаться в пещере, какая бы она ни была сырая и какие бы страшные проклятия ни изрыгал во сне чародей.
Они взобрались на холм, поставили на землю котел, разложили все необходимое и разожгли костер из трав, которых не найти ни у одного аптекаря, которых не выращивает ни один приличный садовник, и стали помешивать в котле золотой кочергой. Чародей отошел от костра и принялся что-то бормотать, затем снова шагнул к костру и, когда все было готово, открыл шкатулку и бросил ее содержимое в кипяток.
Затем он произнес руны, затем воздел руки и, как только пар от котла проник в его разум, стал яростно выкрикивать неизвестные ему дотоле заклятия, которые были так ужасны, что ученик каждый раз вскрикивал. Чародей проклял весь Лондон: от тумана до глиняных карьеров, от самой высокой точки в небе над городом до глубочайших бездн под ним, все его автобусы, все фабрики, магазины, парламент, всех его жителей.
— Да сгинут они все, — говорил он, — да расточится Лондон, да исчезнут его трамвайные рельсы и булыжные мостовые, и тротуары, что так давно заменили собой поля, пусть развеются они, как дым, и пусть вернутся дикие зайцы, и ежевика, и шиповник.
— Да сгинет все это, — закончил он, — исчезнет сию минуту, пропадет без следа!
Старик умолк, откашлялся и стал ждать, напряженно глядя на город; а Лондон продолжал шуметь, как шумел с той поры, когда у реки появились первые крытые тростником хибарки, теперь шум города стал громче, чем в прежние времена, Лондон шумит и грохочет ночь и день напролет, хотя его голос с годами стал хриплым; итак, город продолжал шуметь.
И старик повернулся к дрожащему от страха помощнику и произнес ужасающим голосом, в то время как его затягивало под землю:
— ТЫ ПРИНЕС МНЕ СЕРДЦЕ НЕ ТОЙ ЖАБЫ, ЧТО ЖИЛА В АРАВИИ У ПОДНОЖИЯ ГОР ВИФАНИИ!
Однажды в апреле, в Провансе, сидел я на невысоком холме, возвышающемся над древней башней, что некогда воздвигли готы и вандалы, и с тех пор никто не удосуживался «усовершенствовать».
На холме стоял старый полуразрушенный замок со сторожевой башней и колодец с узкими ступенями, все еще действующий.
Сторожевая башня, глядящая на юг пустыми окнами, была обращена к широкой долине, исполненной приятных сумерек и умиротворенных вечерних звуков; она видела костры странников, мерцающие на холмах, а за ними — длинные темные полосы сосновых лесов, появление первой звезды и темноту, медленно окутывающую Вар.{26}
Сидя там и прислушиваясь к кваканью зеленых лягушек, ясно слыша далекие голоса, звучащие вечером по-иному, глядя на окна башенки, поочередно отблескивающие от заката и наблюдая, как сумерки торжественно превращаются в ночь, чувствуешь, как многие вещи, казавшиеся важными днем, выпадают из сознания, и их место вечер замещает странными фантазиями.
Ветерок подымался и нашептывал что-то там и сям, он становился все прохладнее, и я уж собрался спуститься с холма, как вдруг услышал голос сзади, произносящий: «Берегись, берегись».
И голос этот показался мне просто частицей вечера, так что я вначале даже не обернулся; он был похож на голоса, которые мы слышим во сне и полагаем частью сновидения. А слово монотонно повторялось, по-французски.
Обернувшись, я увидел старика с охотничьим рогом. У него была белая борода поразительной длины, и он неустанно медленно повторял: «Берегись, берегись». Очевидно, он только что спустился с башни, около которой сейчас стоял, хотя никаких шагов я не слышал. Я, разумеется, удивился, что человек подкрался ко мне в такой час и в столь пустынном месте, но почти мгновенно понял, что это был дух, и все в нем — и его чудной рог, и его длинная белая борода, и бесшумные его шаги — показалось мне столь подобающим к этому часу и месту, что я заговорил с ним, как говорят с приятным попутчиком в поезде, который спрашивает вас, не возражаете ли вы, если он откроет окно.
Я спросил его, чего следует опасаться.
— Чего следует опасаться городу, — сказал он, — как не сарацин?{27}
— Сарацин? — переспросил я.
— Да, сарацин, сарацин, — ответил он и угрожающе взмахнул рогом.
— А кто вы? — спросил я.
— Я? Я — дух башни, — ответил он.
Когда я спросил его, как ему удалось стать столь похожим на человека и столь отличным от материальной башни за его спиной, он поведал мне, что жизни всех дозорных башни, когда-либо державших рог, составили ее дух.
— Понадобилась сотня жизней, — сказал он. — А в последнее время никто не берет в руки рог, и люди забросили башню. Когда стены разрушены, сарацины и приходят. Так всегда было.
