— Сарацины уже не придут, — сказал я.
Но он глядел сквозь меня, и, казалось, не слышал.
— Они сбегут по этим холмам, — сказал он, указывая на юг, — из лесов, когда придет ночь, и я затрублю в свой рог. Люди из города снова взойдут на башню; но бойницы в очень плохом состоянии.
— В наши дни мы никогда не слышим о сарацинах, — возразил я.
— Слышать о сарацинах! — сказал старый дух. — Слышать о сарацинах! Однажды ночью они прокрадутся из леса, в своих длинных белых одеждах, и я затрублю в мой рог. Это первое, что кто-либо когда-либо слышал о сарацинах.
— Я хочу сказать, — пояснил я, — что они больше не придут. Они не могут явиться, и люди теперь боятся совершенно других вещей.
Я подумал, что старый дух успокоится, если узнает, что сарацины больше не вернутся.
Но он сказал: «В мире больше нечего бояться, кроме сарацин. Все остальное не имеет значения. Как могут люди бояться других вещей?»
Тогда я пояснил, что пришла пора ему уйти на покой, и рассказал, что вся Европа, и особенно Франция, создает ужасные машины для войны, и на суше и на море; и что у сарацин нет таких ужасных машин и для суши и для моря, и что они никоим образом не смогут пересечь Средиземное море или избежать поражения на побережье, даже если они вздумают сюда явиться. Я сослался на европейские железные дороги, которые могут перемещать армии денно и нощно быстрее, чем скачут лошади. И когда я, как мог, изложил это все, он ответил: «Со временем все эти вещи канут в Лету, и тогда сюда все равно явятся сарацины».
И тогда я сказал: «Ни во Франции, ни в Испании не было сарацин уже более четырехсот лет».
И он ответил: «Сарацины! Вы не знаете их коварства. Это всегда было их коньком. Они затаиваются на время, даже не так, — на долгое время, а затем однажды приходят».
И, поглядывая на юг, но не в силах различить что-либо из-за надвигающегося тумана, он молча двинулся к своей башне и поднялся вверх по ее обвалившимся ступеням.
В хижине огромного размера, крытой соломой, такой громадной, что ее можно было принять за дворец, но все же хижине по типу строения, балкам и природе внутренней отделки, жил Плэш-Гу.
Плэш-Гу происходил из детей великанов, чьим прародителем был Апх. Род Апха за последние пятьсот лет измельчал, поскольку великаны теперь не выше пятнадцати фугов, но Апх едал слонов, которых ловил голыми руками.
Меж тем в вышине гор над домом Плэш-Гу, а Плэш-Гу жил на равнине, проживал карлик, чье имя было Лриппити-Кэнг.
И карлик имел обыкновение гулять по вечерам по кромке вершин гор, и прогуливался по ним вверх и вниз, и был он приземистый, уродливый и волосатый, а Плэш-Гу было хорошо его видно.
И много недель великан переживал при виде карлика, и в итоге стал сильно раздражаться, видя его (как люди утомляются, рассматривая что-то маленькое), и потерял сон, и аппетит к свиньям. И в конце концов пришел такой день, как вы понимаете, когда Плэш-Гу взвалил на плечо дубину и отправился вверх искать карлика.
А карлик, хоть и приземистый, был шире, чем можно себе помыслить, шире любого человека, и сильнее, чем могут помыслить люди; сама сущность силы поселилась в этой маленькой форме, как искра живет в сердце кремня: но для Плэш-Гу он был не более чем уродом, бородатым и коренастым, — тварью, которая посмела бросить вызов законам природы тем, что была больше широкой, чем длинной.
Поднявшись на гору, Плэш-Гу бросил на землю свой чимахалк (ибо так он называл свою заветную дубину), на случай, если карлик применит свое проворство; и приблизился со сжатыми кулаками к Лриппити-Кэнгу, который прервал свою высокогорную прогулку и молча раскачивался на одном месте во всю свою необъятную ширь, намереваясь дать отпор Плэш-Гу.
