Игломет Гиацинт упал на застеленный ковром пол поплавка. Он подобрал его и положил в тот же карман, что и карты, потом сел, сжимая мяч пальцами. Говорят, что это усиливает руки. Крошечные огоньки, которых он не мог видеть, горели за небоземлями, горели под его ногами, немигающие и далекие, освещающие нечто большее, чем виток.
Загадка доктора Журавля опять впилась в спину. Шелк наклонился вперед:
— Водитель, сколько времени?
— Пятнадцать минут четвертого, патера.
Он сделал то, что хотел Внешний. Или, по меньшей мере, он пытался — возможно, не сумел. Как будто чья-то рука сорвала с глаз пелену, он осознал, что мантейон будет жить еще месяц — по меньшей мере месяц, и кто знает, что за этот месяц может произойти? Не может ли так быть, что он все-таки сделал то, что хотел Внешний? Его наполнила озорная радость.
На повороте поплавок наклонился налево. Фермы, поля, дома — все были жидкими, и, когда они вставали на пути, призрачное течение, крутя, уносило их прочь. Появился холм, коричнево-зеленая волна, небесное свечение преломлялось на пене из изгородей и фруктовых деревьев. Поплавок нырнул на другую сторону и понесся через брод.
* * *
Мускус отрегулировал заслонку на своем потайном фонаре так, что восьмиугольное пятно света стало меньше, чем фитиль, и странно деформировалось. Его ключ тихо повернулся в хорошо смазанном висячем замке; дверь открылась с почти неслышным скрипом.
Ближайший к двери ястреб зашевелился на насесте и повернул закрытую колпачком голову, чтобы посмотреть на пришельца, которого он не мог видеть. В одной из дальних секций, разграниченных хлопковыми сетями, первый сокол Мускуса, кречет, проснулся и замигал. Зазвенели крошечные колокольчики — золотые колокольчики, которые Кровь подарил Мускусу три года назад по какому-то ныне забытому поводу. Сидевший за кречетом серо-голубой сапсан остался неподвижным, как будто был вырезан из раскрашенного дерева.
Торцы секций были обнесены стеной из сетей. Большая птица сидела на круглом насесте неподвижно, как и сокол; она еще не достигла полной зрелости, но все в ней дышало такой силой, что в сравнении с ней сокол казался игрушкой.
Мускус развязал сети и вошел внутрь. Он не мог сказать, откуда он знал, что большая птица проснулась, но он точно знал это и негромко сказал:
— Привет, сокол.
Большая птица подняла голову в клобучке, при этом движении ее гротескная корона из багровых перьев закачалась.
— Привет, сокол, — повторил Мускус и погладил ее пером индейки.
Когда они понеслись через стерню, водитель поинтересовался:
— Ты когда-нибудь ездил на одном из таких, патера?
Шелк сонно покачал головой, прежде чем сообразил, что водитель не может видеть его. Он зевнул и попытался потянуться, острая боль тут же ударила из правой руки, вдавленной груди и живота.
— Нет, никогда. Но однажды я плавал на лодке. На озере, ты знаешь, весь день рыбачил с другом и его отцом. Чем-то похоже. Эта твоя машина такая же широкая, как лодка, и только немного короче.
— Мне она нравится больше — я плохо переношу качку. Куда мы едем, патера?
— Ты имеешь в виду?.. — Дорога (возможно, другая) появилась опять. Собрав всю силу, как лошадь перед прыжком, поплавок перелетел ограждавшую дорогу каменную стену.
— Где тебя высадить? Мускус сказал отвезти тебя в город.
Шелк наклонился вперед, чувствуя себя поглупевшим от усталости и борьбы с ней.
— Они тебе не сказали?
— Нет, патера.
Куда он хочет пойти? Он вспомнил мамин дом, широкие глубокие окна спальни, огуречник, растущий прямо за подоконниками.
— В мой мантейон, пожалуйста. На Солнечной улице. Ты знаешь, где это?
— Я знаю, где Солнечная улица, патера. Я найду ее.
Повозка, нагруженная древесиной, направлялась на рынок. Поплавок нырнул, свернул в сторону и обогнал ее. «Человек в повозке будет на рынке первым», — подумал Шелк; но какой смысл быть на рынке первым с дровами? Безусловно, там и так будет дерево, которое не продали накануне. Возможно, человек в повозке хочет купить что-то себе, когда избавится от груза.
— Будет еще один жаркий день, патера.
