Листая книгу, Маклин поражался тому, как мало сочувствия репортер проявляла к жертвам и их родным и близким. Концентрируясь на мельчайших подробностях первых девяти убийств, она наскоро обрисовывала портреты погибших девушек в таком ключе, будто возлагала на них самих вину за то, что их похитили, а потом, подобно сценаристу фильма ужасов, переходила к описанию их мучений. Ни одна мелочь из отчетов судмедэксперта не осталась неупомянутой, в жутком сценарии нашлось место для каждого синяка и пореза. Маклин испытывал отвращение от чтения, и еще большее отвращение – от осознания того, что многие тысячи, если не миллионы читателей находили подобное чтиво развлекательным.
Затем он добрался до 1999 года и до десятой жертвы. Как ни странно, на этот раз Далглиш лишь вскользь упомянула медицинские подробности – то ли не смогла раздобыть отчета о вскрытии, то ли вина Андерсона в этом преступлении и без того была бесспорной. В конце концов, его подвал был весь залит кровью Керсти. Вместо этого Далглиш сконцентрировалась на самом Андерсоне. Ничего нового Маклин не узнал – мальчик остался сиротой во время нацистских авианалетов; был эвакуирован в Уэльс, где его воспитывал методистский священник-изверг; армейская служба на Ближнем Востоке и ужасы, свидетелем которых ему довелось там стать; монастырь на Гебридах, загадочным образом сгоревший дотла; и наконец, лавка антикварных книг в Кэнонгейте, Эдинбург.
На этой стадии книга утратила всякие черты криминального репортажа и стала напоминать скорее жизнеописание великого человека, перед которым Далглиш отчасти даже преклонялась. Когда же она в конце концов дошла до смакования вымышленных деталей того, как Андерсон похитил прямо на улице юную невинную Керсти Саммерс, неделю насиловал и мучал, а потом безжалостно перерезал ей горло, Маклин захлопнул книгу и отшвырнул в угол. Его руки тряслись, тело дрожало, словно в лихорадке. Он вскочил на ноги и зашагал по кабинету. Бросил взгляд на сгущающиеся зимние сумерки за окном, потом – на книгу на полу.
Макинтайр права, ему следовало ее прочитать. Но от этого было не легче.
Судя по заметкам на доске в следственном отделе, сержанту Ричи удалось разобраться в подробностях жизни Кейт Маккензи лучше, чем до этого с Одри Карпентер. От посмертной фотографии, словно нити паутины, разбегались предполагаемые направления расследования, и каждое заканчивалось аккуратным прямоугольником. Маклин уставился на тот, внутри которого значилось «Работа», ниже следовал список фамилий – коллеги, надо думать. В другом прямоугольнике было написано «Спортзал», в третьем – «Университет», четвертый был озаглавлен «ЛГБТ-сообщество». Под каждым заголовком стояли фамилии. Черт, и ведь всех теперь допрашивать.
– Вы неплохо потрудились, – сказал он Ричи, когда та закончила разговор.
– Не только я, сэр. Констебль Макбрайд весь день провел на телефоне, уточняя имена. На завтра мы договорились с начальством Маккензи, будем разговаривать с сослуживцами.
– Что там с университетом? – ткнул пальцем в доску Маклин.
– Она изучала юриспруденцию на вечернем отделении. Я говорила с преподавателем, доктором Макгиливри. Похоже, он сильно огорчился, когда услышал новости. Сказал, что она могла бы далеко пойти. Очень усердная студентка.
– Похоже на то, – согласился Маклин, изучая имена на доске и пытаясь определить, не упустили ли они чего. – С Дебби больше не разговаривали?
– Это как раз она только что перезванивала, – ответила Ричи. – Я оставляла ей сообщение. Она собирается пока пожить с родителями в Балерно. Я сказала, что заеду завтра, чтобы поговорить.
– Дорогу найдете?
– Да само собой. Я же здесь училась в университете. Полгода снимала комнату в занюханной муниципальной квартирке в Карри, в двух шагах от Балерно.
– А я-то удивляюсь, почему девушка из Абердина так хорошо ориентируется в Эдинбурге!
– Попробуйте пять лет подрабатывать по барам и жить в самых дешевых студенческих хатах, какие только удастся найти, тоже узнаете город не хуже меня.
– Пять лет? Что-то не задалось?
– А что могло не задаться? Бакалавриат с отличием и магистратура, как раз пять лет и есть, – Ричи изумленно посмотрела на него, потом спохватилась: – А, поняла, вы подумали, что я заваливала предмет за предметом, оттого и пришлось столько учиться. Ну, спасибо!
– Я ничего подоб… – Маклин оборвал возражения, не было никакого смысла скрывать, что именно так он и подумал. – И на чем вы специализировались в магистратуре?
– Антропология и социология. Должна была ехать на Борнео, изучать одно племя, но финансирование неожиданно отменили. Я вернулась к родителям и стала раздумывать, чем же теперь заняться. Отец – патрульный сержант, он и предложил пройти переподготовку по ускоренной программе.
– Дальше, что называется, можно не рассказывать. – Маклин махнул рукой на доску с записями. – Что ж, в одном месте, я имею в виду антропологию, убыло – в другом прибыло. Вот только у нас месяц уйдет, чтобы опросить столько народу. Вы сказали, Макбрайд должен быть где-то тут?
