Но затем удаляю текст. Мне не жаль.
Я печатаю:
Я не хотела причинить тебе боль.
Но это звучит как прощание, и я снова стираю текст.
Мне нечего сказать, поэтому я отвечаю на вопрос, который задал Брайан.
Я не лгала, когда говорила, что люблю тебя.
Итак, я нажимаю на кнопку «Отправить» и смотрю, как слова улетают с экрана. И при этом думаю: «Но я и не сказала тебе всей правды».
Я уезжала из Египта в 2003 году в разгар бури в пустыне, которую древние египтяне называли
– Мне следовало поехать вместе с тобой, – пробормотал Уайетт, вглядываясь в пелену дождя.
Но мы оба знали, что наши отношения еще слишком сырые и неустоявшиеся. Если бы Уайетт поехал со мной, это придало бы нам некий статус в опережение графика, ведь мы встречались всего несколько недель, что было бы чистой воды безумием. Наш роман случился неожиданно и развивался весьма интенсивно, совсем как сегодняшняя буря.
Мой мозг уже начал машинально делить все события на «до» и «после». Даже сейчас, сидя рядом с Уайеттом настолько близко, что видела щетину на его щеках, я думала о своей матери, лежащей на чужой кровати, о том, что ей моют голову и протирают тело чужие люди. А еще я думала о том, как странно устроена жизнь: то, что родители делали для нас в детстве, мы делаем для них в старости.
Количество дорожно-транспортных происшествий растянуло нашу поездку в аэропорт, заставив выбирать окружные пути.
– Я могу опоздать на рейс, – бормочу я, глядя на часы.
–
Несмотря на то что силы природы явно сговорились оставить меня в Египте, мы наконец припарковались у входа в аэропорт. Однако ни я, ни Уайетт не сделали попытки выйти из автомобиля. Перед ветровым стеклом мужчина в желтом сигнальном жилете дико размахивал руками, призывая нас не задерживать движение.
Я посмотрела Уайетту в глаза и, как бы предупреждая его вопрос, сказала:
– Со мной все будет отлично.
– Олив, если тебе когда-нибудь хоть что-то понадобится… Будь я проклят! Я сделаю для тебя все что угодно. – Уайетт накрыл мою руку своей. – Все что угодно. В любое время. Без срока давности.
Наш пикап постепенно стал наполняться невысказанными словами, затуманивая окна и поднимая температуру в салоне. Мое сердце разрывалось между Уайеттом и Бостоном.
Уайетт поднес мою ладонь к губам и, крепко стиснув пальцы, поцеловал:
– Олив, я люблю тебя.
Я понимала, что если сейчас скажу сакраментальные слова, то уже точно не смогу уехать. Сделка будет скреплена печатью: клятва дана, клятва получена. Поэтому я подняла руку, растопырив пальцы, словно звезду, позволив словам Уайетта уплыть прочь.
– Знаю, – прошептала я и ушла не оглядываясь.
Уайетт спал, не запирая дверь в комнату. Когда я проскользнула внутрь, он лежал, раскинувшись на кровати; голая грудь, вокруг талии смятая простыня. Лунный свет окрасил гибкое тело золотом, словно любимую модель. На секунду замерев, я пристально разглядываю его. Ну конечно, я заметил и седину у него в волосах, и паутинку морщин под глазами, но только сейчас я вдруг особенно отчетливо осознала, сколько лет прошло с тех пор, как я видела Уайетта без одежды. Как он изменился. Как я изменилась.
Уайетт резко садится:
– Дон? Что случилось?
– Я люблю тебя. – Я неожиданно понимаю, что это самый точный ответ на все его расспросы.
Похоже, до Уайетта начинает доходить, что на нем нет одежды, а кто-то – быть может, посторонний – стоит в его спальне. Поплотнее завернувшись в простыню, он смотрит на меня прищуренными глазами.
– Я знаю, – отвечает он. – Это ведь вторая реплика, да?
– Мне следовало сказать тебе пятнадцать лет назад. Но я подумала, что тогда точно не смогу уехать.
– Тогда зачем говорить сейчас?
– Потому что не хочу до конца жизни жалеть, что не сделала этого.
Уайетт ловит мой взгляд:
– Ты здорова?
– Нет, я пока еще не собираюсь умирать. По крайней мере, от известной мне болезни.
– Ну вот. По крайней мере, хоть что-то хорошее. – Уайетт хлопает рукой по кровати рядом с собой, и я сажусь. Его слова падают камнем. – Олив, пятнадцать лет – очень долгий срок.
– Да, – соглашаюсь я.
Я смотрю на белую простыню. Наши руки разделяет всего несколько дюймов. Наши пальцы встречаются, меня бросает в дрожь.
