За те несколько недель, что я провела здесь, мы с Уайеттом, естественно, не могли избежать тактильных контактов: он передавал инструменты, указывал, похлопывая по спине, и даже помогал спускаться по веревочной лестнице. Но сейчас мы впервые за все это время позволили себе не случайные прикосновения. Во взгляде Уайетта я читаю немой вопрос – то, что он не решается выразить словами.
И я, не дав себе времени опомниться, целую его.
Очень быстро. Ошеломляюще. Нажим его губ как прелюдия, как увертюра. И до боли знакомый вкус ирисок. Я первая отстраняюсь от Уайетта.
– У тебя теперь другая жизнь, – вздыхает он.
– А что, если я снова хочу эту? – поколебавшись, говорю я. – Хотя бы на одну ночь.
Его ладонь ложится на мое бедро.
– Тогда я самая счастливая на свете поденка.
Уайетт медленно, оставляя время передумать, притягивает меня к себе. Потом его губы снова прижимаются к моим.
В благоприятных условиях достаточно чиркнуть спичкой, чтобы раздуть адский пожар. Именно эта мысль мелькает в голове, когда я, ощутив вкус губ Уайетта, мгновенно переношусь сквозь время назад – на другой двуспальный матрас, в другой украденный миг, в кольцо все тех же рук. Уайетт теперь везде, разжигая во мне огонь. В отличие от объятий Брайана, эти руки вызывают тревожное чувство, словно я скатываюсь с американских горок и никто не пытается меня удержать.
– Олив… – Уайетт царапает щетиной мою шею. – Господи! – Мы представляем собой сплошное сплетение рук, губ, пуговиц, рукавов, но, когда Уайетт уже готов стащить с меня оставшуюся одежду, я стыдливо запахиваю рубашку, и он тотчас же замирает. – Ты передумала?
Я качаю головой:
– Уайетт, я, наверное, выгляжу слишком доступной.
– Ты выглядишь сногсшибательно.
– Ты так говоришь, потому что хочешь забраться ко мне в трусы.
– И это тоже, – ухмыляется Уайетт. – Но я говорю чистую правду.
– У меня есть ребенок. Я уже старая…
– Я на три года старше тебя. – Уайетт берет мое лицо в ладони. – Дон, если хочешь, я покажу тебе шрам от аппендицита и место, где у меня вроде намечается плешь, а ты – свои растяжки и морщинки. Впрочем, сейчас меня больше интересуют кое-какие другие местечки, которые по-прежнему великолепны.
Я тяну его за волосы:
– У меня нет морщинок. А ты пока не лысеешь.
– Слава богу! – отвечает Уайетт, и моя рубашка падает на пол.
Его рука пробирается под кружево бюстгальтера. Сердце бьется как сумасшедшее под его ладонью.
Я сдергиваю с Уайетта простыню, крепко сжимаю его и начинаю нежно поглаживать, наблюдая за тем, как он выгибается дугой, так что вздуваются жилы на шее.
– Еще рано. – Уайетт опрокидывает меня на спину, затем целует – очень долго, нежно и восхитительно, после чего начинает цитировать: – «Ты появилась на свет подобно богине. Твоя голова – это Ра. Твое лицо – Упуаут, „Открывающий пути“, твой нос – Божественный шакал… – Уайетт щекочет губами мои закрытые веки. – Твои глаза – два ребенка Ра-Атума. Твой язык – Тот. Твое горло – Нут. Твоя шея – Геб. – Руки Уайетта сжимают мне плечи, язык очерчивает мои груди. – Твои плечи – Гор. Твои груди – Он, что ублажает дух Ка Ра». – Уайетт поднимает на меня глаза. – Примечание: они ублажают и меня тоже.
Я чувствую, как руки Уайетта пробираются вверх по моим бедрам.
– «Твои бедра – Священное речение и Священный скарабей… Твой живот – Двуглавый лев… – Согнув мои ноги в коленях, Уайетт раздвигает их и устраивается между ними. – Твое лоно – Исида и Нефтида. Нет ни одной части тебя, которая не была бы божественной». – Его губы впивается в меня.
В этот момент я остро чувствую каждую секунду, проведенную вдали от него. Он дарит мне жизнь. Когда Уайетт, подняв голову, скользит вверх и входит в меня, я обвиваю его руками и ногами, словно это единственное, что я могу сделать, чтобы удержать его в себе.
Уже после я поворачиваюсь на бок, и Уайетт, свернувшийся калачиком сзади, смеется, когда я широко зеваю.
– Когда-то мы делали это по три раза за ночь, – говорю я.
– Наверное, мы все-таки уже старые, – признается Уайетт.
Я заглядываю себе в душу в поисках раскаяния, но не нахожу даже намека. Никакого чувства вины, никакого приступа стыда.
И чего теперь ждать? Ведь что сделано, то сделано.
Уайетт накрывает рукой мягкую округлость моего живота – лишние пять фунтов, с которыми я безуспешно боролась всю жизнь.
– Знаешь, жаль, что я этого не видел.
– Как я толстела?
– Нет. Как ты носила под сердцем ребенка.
Я прижимаю к себе руку Уайетта и зажмуриваюсь так крепко, что больно глазам. Затем поворачиваюсь к нему лицом:
– Хочу, чтобы ты думал обо мне за секунду до поцелуя. Когда ты совсем близко и ничего не видишь, а только чувствуешь биение пульса в воздухе. Вот так.
Уайетт придвигается ко мне.
– Сейчас? – шепчет он.
– Сейчас, – киваю я.
Я целую Уайетта долго-долго, пока он не начинает беспокойно шевелиться, пока я не начинаю чувствовать его запах на своей коже, пока я не обретаю способность видеть с закрытыми глазами. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, Уайетт улыбается ленивой улыбкой. Затем заправляет прядь волос мне за ухо.
