– Ах, это же абстрактное искусство, – объясняет Вин. – Всеобъемлющая экспрессия. Хочешь верь, а хочешь нет, но на творчество художников-абстракционистов оказали большое влияние мастера эпохи Ренессанса.
– Что-то не похоже.
– Художники-абстракционисты понимали, что прекрасные живописные полотна рождают у зрителя эмоции. Но мир кардинально изменился с эпохи Ренессанса, когда красота была необходима как воздух, а основной темой искусства являлась религия. Поэтому современные художники попытались определить, что сейчас может вызвать такой же прилив чувств: радости, печали или страха. Именно так будут выглядеть эмоции, в чистом виде перенесенные на холст.
Я остановилась перед картиной Ротко – темными, приглушенными цветными квадратами:
– Такие вещи просто вгоняют меня в тоску.
– Ну да. Подобная реакция говорит о твоем эмоциональном состоянии, и ты можешь попробовать разобраться в первопричине.
– Картина заменяет психотерапевта, – задумчиво произношу я.
– Вот именно.
– А какая твоя любимая картина?
– «Воскресный день на острове Гранд-Жатт» Жоржа Сёра, – с ходу отвечает Вин.
– Это та, что состоит из сплошных точек?
– Пуантилизм. Да. Картина представляет собой две стороны искусства, которые я люблю: с одной стороны, она очень красиво написана, ведь каждый дюйм полотна наполнен биением жизни. Но тут есть и другая сторона: пуантилизм – это метафорическое изображение общества и политики. Письмо четкими мазками точка за точкой как бы олицетворяет промышленную революцию и ее влияние на досуг общества. Я могу написать целую статью на эту тему, – улыбается Вин. – Уже написала.
– Похоже на образцовый союз мастерства и идейного наполнения.
– Образцовый союз, – повторяет Вин. – Да.
Мы подходим к фреске Джексона Поллока. Вин, затаив дыхание, смотрит на это произведение. Сплошные завитки и острые углы, желтые, голубые, малиновые мазки, напоминающие пятна крови в телешоу «Место преступления».
– Мне нравятся голубые краски, – говорю я.
– Да, – выдыхает Вин. – Голубые.
– Итак, когда ты писала картины, они были в этом стиле или в стиле Мане?
– Ни то ни другое. – Губы у Вин белые, совершенно бескровные. Она словно тает на глазах. – Я что-то себя плохо чувствую. Поедем домой.
Тотчас же среагировав, я пытаюсь поддержать Вин всем своим телом. Обнимаю ее за талию, не давая упасть. Но когда мы идем по музейным залам, я вдруг ощущаю странное покалывание в позвоночнике. Меня, будто магнитом, тянет посмотреть направо.
Через лестничную площадку я вижу деревянные фигурки из гробницы Джехутинахта и его жены. Еще три шага в этом направлении – и передо мной предстанут саркофаги в стеклянной витрине. И волнистые линии «Книги двух путей», нарисованные на стенке одного из них.
А потом я вижу его. Он присел перед стеклом.
Я судорожно ловлю ртом воздух. Мужчина выпрямляется. Ну да, моложе. Не такой белокурый. Незнакомец, а не призрак.
– Дон? – Голос Вин точно истертая нить.
– Я здесь, – отвечаю я и помогаю ей двигаться дальше.
Вы можете не согласиться, что все фобии связаны со смертью. Арахнофобия? Вы реально боитесь, что паук вас укусит и тем самым убьет. Акрофобия? Страх упасть с высоты и насмерть разбиться. Аэрофобия? Страх авиакатастрофы. Змеи, огонь… В общем, вы поняли. По утверждению Джерри Сайнфелда, для некоторых людей выступать на публике страшнее смерти. Поэтому, если такому человеку приходится произнести речь на похоронах, он иногда даже завидует тому, кто лежит в гробу. Почему люди боятся смерти? Ну, тут все просто. Потому что им трудно представить мир, в котором их не будет.
С каждым днем Вин угасает все больше. Она становится очень беспокойной и вообще перестает спать. Феликс говорит, что она стала меньше есть. По-моему, ей кажется, будто она съедает Феликса, подобно тому как термиты разъедают основание дома.
– А как ты расслаблялась раньше? – спрашиваю я Вин.
– Время от времени принимала транквилизатор «Ксанакс». Но у меня осталось совсем мало времени, и я не хочу потратить его на сон.
– Мы можем попробовать магний, если он совместим с твоими лекарствами.
– Больше никаких таблеток, – морщится Вин.
– А как насчет холистических методов? Медитации, ароматерапии, массажа, звуковой ванны…
– А знаешь что, – оживляется Вин. – Я хочу обкуриться.
В Массачусетсе нет запрета на коноплю, что упрощает дело. У меня довольно широкий выбор: просто травка, каннабидиол в уколах, таблетках и даже в молочных коктейлях. В итоге я приношу мармеладных мишек.
Я вовсе не собиралась принимать в этом участие, но Вин, которая, к моему удивлению, никогда не пробовала наркотики, так волнуется перед своим первым опытом, что это сводит на нет все преимущества. В конце концов я говорю, что не оставлю ее одну, и Вин заставляет меня сжевать мармеладного мишку в своем присутствии, словно она сестра Милдред Рэтчед из «Пролетая над гнездом кукушки». Я сажусь рядом с Вин на диван, позволяя углам комнаты надвигаться на нас и чувствуя, как приятно тяжелеют веки.
– Сколько лет ты замужем? – спрашивает Вин.
