– Вы имеете в виду, что одни писатели похожи на коров и коз, а другие – на кроликов? – спросил настойчивый журналист.
– Как раз наоборот! – не согласилась я. – Думаю, кролики похожи на писателей. Это любопытные и безобидные животные.
Мужчины снова рассмеялись.
– Мадемуазель, подождите, пока не узнаете о писателях побольше, – сказал один из журналистов.
Какое-то мгновение я не могла решить, означает ли это, что я сплоховала, но месье Шастен одобрительно кивнул мне.
В Париже люди решили, что я дала им возможность составить представление о сельской местности, которая была загадочной и страшноватой. Позже, в Лондоне, аналогичная группа людей решит, что я дала им возможность составить представление о Франции во время американской оккупации, которая была невероятно безумной и невообразимо отвратительной. Люди, вероятно, сочли, что невинная и невежественная девочка вроде меня никак не могла сама сделать мир безумным и отвратительным местом. Что мир уже был безумным и отвратительным, а она лишь выразила это своими словами. «Не дрогнув», – говорили они. Они, вероятно, подумали, что девочка вроде меня слишком мало знает о цивилизации, чтобы дрогнуть. Нельзя сказать, что они были совсем уж неправы. Тогда я, например, не знала, что при виде паука или жабы некоторые девочки моего возраста визжат, как свиньи перед убоем.
Но мир, который я – нет, не я, а мы с Фабьенной – подарили им: был ли он реальным? Насколько он был реальным? Мир невозможно измерить линейкой или взвесить на весах и заключить, что ему не хватает двух дюймов или двух унций, чтобы быть реальным. Все миры, вымышленные или нет, одинаково реальны. И потому одинаково нереальны. Если бы я призналась родителям, что в Париже позировала фотографам из газет и журналов, они сказали бы, что моим выдумкам никто не поверит. Париж для них был нереален. Как и моя слава.
Мир, который мы с Фабьенной создали вместе, был таким же реальным, как и наша чепуха.
После встречи с прессой месье Шастен попросил свою помощницу мадемуазель Бовера́ сводить меня куда-нибудь и купить мне новую одежду. На мне было то же платье из розовой шотландки, что и во время моей первой поездки в Париж.
– Ничего сногсшибательного, – сказал месье Шастен.
Мадемуазель Бовера спросила, не хочет ли он, чтобы она также записала меня к парикмахеру. Оба оценивающе посмотрели на меня, и кожу лица у меня начало покалывать. Несколько лет назад мы с Фабьенной любили играть, щекоча друг дружке шею и лицо не пальцами, а легким дыханием. Такое вот покалывание я чувствовала, когда она дышала в дюйме от моей кожи.
– Новая стрижка не помешает, – заключил месье Шастен.
Раньше мать стригла меня коротко и бесформенно. Но однажды летом Фабьенна сказала, что вместо того, чтобы позволять матери превращать мою голову в птичье гнездо, я должна доверить свои волосы ей. Так я и поступила, и Фабьенна справилась лучше. Родителям не нравилась Фабьенна, но им пришлось согласиться, что стрижка, которую она мне сделала, лучше. Заодно она подстриглась и сама, без зеркала, но с моей помощью. «Левая сторона длиннее на полтора дюйма», – говорила я, и она отстригала больше.
– Не хочу стричься, – сказала я.
– Разве ты не хочешь выглядеть по-новому, когда завтра придет фотограф? – спросила мадемуазель Бовера.
– Еще один? – спросила я.
Мадемуазель Бовера переглянулась с месье Шастеном.
– Возможно, нам стоило сказать раньше, но мы не хотели смущать тебя перед встречей с прессой, – призналась мадемуазель Бовера. – Завтра тебя приедет снимать месье Базен, известный фотограф. Он также планирует посетить твою родную деревню и запечатлеть твою жизнь там.
– Он уже побывал там с журналистами, – добавил месье Шастен. – Хотел на тебя взглянуть. Мы не представили его тебе, потому что это можно сделать завтра.
В Париже я соглашалась на что угодно: по словам Фабьенны, это было моим долгом перед книгой. Но принимать фотографа в нашей деревне?
– В моей деревне нечего фотографировать, – сказала я.
– Совсем наоборот, – возразил месье Шастен. – Основываясь на моем кратком визите туда, могу тебя заверить: ему есть с чем поработать. – Затем он подошел ко мне и взъерошил мои волосы так и эдак. – Ладно, давай не будем менять стрижку, – сказал он. – Мне нравится эта, более аутентичная.
Мадемуазель Бовера купила мне белую блузку, черный шерстяной сарафан, белые чулки и пару черных кожаных туфель. Надев новый наряд, я приуныла. Я стала похожа на корову! Мадемуазель Бовера сомневалась, нужна ли мне шляпка, и решила, что нет, но добавила к покупкам пару темно-синих заколок в форме стрекоз. Они были поразительно красивы, и я решила, что только ради них смирюсь с новым дурацким нарядом. Я спросила, можно ли мне самой понести заколки.
– Хочешь, я заколю ими твои волосы? – предложила мадемуазель Бовера. – Они сделают твои волосы еще темнее.
– Нет, не сейчас, – ответила я.
Я снова переоделась в старое платье и положила заколки в карман. Я хотела подарить одну Фабьенне, а другую оставить себе.