После этого мы вышли на улицу, и месье Базен сфотографировал, как я иду по узкому переулку, рассматриваю витрину, стою в дверях магазина канцелярских принадлежностей, а позже – сравниваю два ароматных мыла в аптеке. Мадемуазель Бовера без всяких просьб с моей стороны купила мне оба. Одно я подарю матери, а другое – Фабьенне. И я решила, что всегда буду любить мадемуазель Бовера.
– Хотите сфотографировать меня на фоне Эйфелевой башни? – спросила я месье Базена.
Мне так нравился его мягкий голос. Иногда, настраивая фотоаппарат, он тихо называл какие-то цифры.
– О нет, – ответил он. – Это было бы неинтересно.
Я огорчилась. Мне казалось, мы стали хорошими друзьями. Пока его ассистент настраивал освещение, он болтал со мной, расспрашивая об учебе, семье и других детях в деревне. На последний вопрос я почти ничего не ответила. В моем мире девочки были поверхностными кривляками, а мальчики – грубыми грязнулями. О Фабьенне я не обмолвилась ни словом.
Не описываю ли я эту поездку так, будто она прошла легко? Не изображаю ли, как выразился месье Базен, девочку с прирожденным талантом, не притворяюсь ли вундеркиндом? Но, возможно, вот объяснение успеха моей поездки. Жизнь труднее всего для тех, кто знает, чего хочет и что мешает ему получить желаемое. Жизнь все еще трудна, но уже не настолько, для тех, кто знает, чего хочет, но еще не осознал, что никогда этого не получит. И наименее трудна она для людей, которые не знают, чего хотят.
В ту поездку в Париж я не знала, чего хочу. Возможно, не будет преувеличением сказать, что большую часть жизни я извлекала пользу из незнания. Некоторым людям нужно разобраться, чего они хотят от жизни, прежде чем посвятить себя ей. Некоторые, вроде меня, могут посвятить себя чему угодно, но это равносильно тому, чтобы ничему себя не посвящать. Возможно, поэтому американские родственники и называют меня пассивной.
Часто я представляю, что жизнь – это игра «камень, ножницы, бумага». Судьба побеждает надежду, надежда побеждает невежество, а невежество побеждает судьбу. Или в версии, которая занимает меня: фаталист привлекает надеющегося, надеющийся привлекает невежественного, а невежественный – фаталиста.
Кто-то может удивиться, почему все мое внимание поглощала только Фабьенна, ведь наверняка были и другие одноклассницы, из которых вышли бы подруги получше. Кто-то может удивиться, почему она выбрала меня, ведь я не могла предложить ей в общении ничего, кроме послушания. Наверняка были и другие дети, наделенные более сильным характером, которые лучше бы ей подошли. Но люди, задающие эти вопросы, не понимают детей. Либо у них было скучное детство, либо, что еще хуже, они намерены сделать его скучным задним числом, а потому становятся людьми, которые говорят о детях, будто о личинках или куколках. И если вы из таких людей, могу заверить, что многие дети, к которым вы относитесь свысока, гораздо интереснее, чем вы сами. И справедливо презирают вас.
Нет ничего более необъяснимого, чем дружба в детстве. Это не товарищеские отношения, хотя их часто путают.
Товарищество навязывается детям: играющие вдвоем малыши, чьи родители вместе выпивают по выходным; мальчик и девочка, которых посадили рядом в школе; семьи, каждое лето арендующие соседние домики для отдыха. Детская
Возьмем, к примеру, Женевьеву, которая несколько лет сидела рядом со мной в школе, потому что мы были одного роста. У нее было миловидное личико, чистое и кроткое, почерк такой же аккуратный, как у меня, и она преуспевала в правописании и арифметике. Ее родители были бакалейщиками в деревне и не пили. А главное, она всегда хотела со мной дружить и выражала свое расположение, принося мне еду из дома. Они питались лучше, чем наша семья.