Мадемуазель Бовера посмотрела на свои наручные часы. Крошечный овальный циферблат кремового цвета выглядел так, словно я могла съесть его за один укус.
– У нас еще есть время, – сказала она. – Чем бы ты хотела заняться?
– Можно мне немного посмотреть Париж? – спросила я.
– Ну да, конечно, – ответила мадемуазель Бовера. – Что ты хочешь увидеть?
Что ты хочешь увидеть? Что ты хочешь съесть? Что ты хочешь знать? В этих, на первый взгляд, безобидных вопросах еще меньше смысла, чем принято считать. Если бы вы спросили корову, свинью или курицу, что они хотят сделать со своей жизнью, они бы понятия не имели, как ответить, даже если бы каким-то чудом могли понимать наш язык и говорить на нем. Если бы вы спросили корову, свинью или курицу, как бы они хотели умереть, они справились бы ничуть не лучше.
Мало кто из нас стал бы валять дурака, требуя от животных серьезных ответов об их жизни, но мы постоянно поступаем так с другими людьми. «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» – допытываются родители, братья и сестры моего мужа у юных членов семьи на общих сборищах. «В каких американских городах ты хотела бы побывать?» – спрашивают они меня. Или: «Как ты думаешь, что делает Америку лучшей страной в мире?» Я часто недоумеваю, кто дает людям право задавать вопросы, на которые не существует ответов, но это, вероятно, никогда не приходило в голову тем, кто их задает: они задают вопросы и требуют ответов, не понимая, что сами произнесли всего лишь несколько бессмысленных слов, и только безмозглый человек удостоил бы их ответом.
Что мне стоит увидеть в Париже? Если бы я задала этот вопрос мадемуазель Бовера, она сочла бы меня дерзкой или капризной. Но это был единственный честный вопрос, который я могла задать. Никто не может хотеть того, чего еще не существует. До тех пор я лишь мельком видела Париж из машины: бульвары, кафе и витрины магазинов. Универмаг, в который меня привела мадемуазель Бовера, был потрясающим. Куда бы я ни повернулась, я видела себя в зеркалах и в сияющей латуни, однако даже я знала, что в Париже есть нечто большее.
– Какие-нибудь места, ради которых люди приезжают в Париж? – ответила я мадемуазель Бовера, хотя уже начала жалеть, что попросила устроить мне экскурсию. Что мне Париж, если со мной нет Фабьенны? Мне следовало приберечь город для нее.
Мадемуазель Бовера сводила меня посмотреть на Эйфелеву башню, и я приободрилась. Мы прогулялись вдоль реки и зашли в сад, а потом еще в один сад. Она купила мне мороженое, о котором я слышала, но никогда не пробовала. Я старалась есть его как можно дольше, но оно быстро растаяло.
В конце дня мадемуазель Бовера проводила меня обратно в гостиницу.
– Я распорядилась, чтобы тебе подали ужин в номер, – сказала она. – Я подумала, так тебе будет проще.
Я поблагодарила ее, а когда она спросила, не нужно ли мне чего-нибудь еще, собралась с духом и спросила, можно ли воспользоваться писчей бумагой и конвертом, которые лежат в ящике стола в моем номере. Мадемуазель Бовера улыбнулась и ответила: «Конечно».
– Ты собираешься написать родителям о Париже? – спросила она.
Я кивнула. Она сказала, что я могу попросить портье отправить письмо. Я почувствовала облегчение. Я боялась, она предложит сделать это сама и увидит, что письмо адресовано не моим родителям.
Накануне вечером, осматривая гостиничный номер, я нашла стопку писчей бумаги и конверты с названием гостиницы, напечатанным так, что его можно было потрогать и прочесть кончиками пальцев, с закрытыми глазами. Дома я никогда не видела ничего подобного.
Ужин прибыл на подносе, на белых тарелках, накрытых серебряным колпаком. В гостинице было так много красивых вещей, а я могла показать Фабьенне только бумагу и конверт.
«
Потом я написала о встрече с прессой, о том, как мне подарили новую одежду и свозили посмотреть достопримечательности. Я описала гостиничный номер, золотистые обои с цветами и птицами, плотные занавески из более изысканной ткани, чем лучшая, которую мы когда-либо видели, высокую кровать, такую мягкую, что, если бы Фабьенна была со мной, мы бы прыгали на ней, как на облаке. В ванной были вещи, предназначения которых я не знала. Мне хотелось нарисовать их для нее, но в рисовании я была не так сильна, как в чистописании.
Из окна я видела кафе на другой стороне улицы, посетители начали занимать столики на тротуаре. Мимо кафе прошла пара, и женщина обернулась, чтобы посмотреть на свое отражение в витрине. Возможно, они собирались в кино или в театр, как описывал нам месье Дево.
Я нащупала в кармане заколки в виде стрекоз. Хотела положить одну в конверт с письмом, но передумала.
Завтра утром я отдам письмо портье, чтобы тот его отправил. Я задавалась вопросом, сколько времени нужно, чтобы оно дошло до Сен-Реми. Что, если я доберусь домой раньше письма? В любом случае это будет первое письмо в моей жизни, которое я отправлю, и я была уверена, что оно также станет первым, которое в своей жизни получит Фабьенна.