Микер был единственным мужчиной, который жил в Вудсвэе. Он работал водителем, а также садовником и все чинил. Вскоре он попал в мой дневник – первое задание, которое я получила в новой школе. В течение часа после ужина мне следовало сидеть за письменным столом в гостиной миссис Таунсенд и писать в толстом блокноте в кожаном переплете, который подарил месье Шастен.
Я не знала, с чего начать, но Микер показался мне хорошим вариантом для описания, поскольку он был безобиден, как дерево – не старое и величественное, не саженец, а дерево, похожее на любое другое. Но из осторожности я не упомянула в дневнике его имя. Я написала, что первым, кто встретил меня в Англии по прибытии, был мужчина с птичьим гнездом на голове. Днем позже я решила положить в это гнездо несколько яиц жаворонка. Затем я превратила его в акробата, который передвигался на ходулях, чтобы ему не приходилось пользоваться стремянкой для работы в саду. Он хорошо держал равновесие, и яйца никогда не выкатывались из гнезда. Он был добр к птице-матери, которая угнездилась у него на голове, и спал, пристроившись на стуле, когда мать высиживала яйца. А потом, когда птенцы выклевывались из яиц, он кормил их, если птица-мать вовремя не возвращалась к их голодным клювам. Так он подружился с птенцами, и даже когда они стали достаточно взрослыми, чтобы улететь, они не улетели, поскольку он всегда угощал их червяками и личинками из своего сада.
В Вудсвэе было пятнадцать девочек, и я должна была стать шестнадцатой. Другие девочки, разъехавшиеся по домам, к друзьям или на горнолыжные курорты, еще не вернулись с зимних каникул.
Миссис Таунсенд рассказала мне, что дом, Шелбрук-Мэнор, построен не так давно. «В стиле Тюдоров, но не такой старый», – сообщила она и добавила, что, разумеется, в доме имеются современные удобства, которых нет в старых строениях. Раньше поблизости была мельница Шелбрук, и один промышленник построил этот дом для своей семьи, но умер до того, как он был закончен. Затем оба его сына погибли на Великой войне. Раньше здесь жили вдова промышленника и три ее дочери, а последние семь лет в Шелбрук-Мэнор находился пансион для девочек Вудсвэй. «Идеальный дом для женского пансиона», – заметила миссис Таунсенд, показывая мне его в день моего приезда.
В доме никого не было, кроме поварихи, ее помощницы и двух горничных, у которых, казалось, имелись свои таинственные способы передвижения. Их чаще можно было услышать – ощутить, – чем увидеть. Как свой желудок. Последние несколько дней я ела в столовой одна. Младшая из двух горничных, Эсси, приносила мой поднос, но она не знала французского, а когда я заговорила на своем ломаном английском, ей, кажется, стало за меня неловко. Она была ненамного старше меня, но уже зарабатывала на жизнь. Мне стало интересно, есть ли подобные пансионы во Франции. Мы с Фабьенной могли бы работать в таком месте и жить в подземном мире особняка. Никто бы по-настоящему не знал, кто мы такие, и именно по этой причине мы были бы счастливы и свободны.
Дважды в день, утром и днем, миссис Таунсенд давала мне уроки английского. Ее гостиная была обставлена множеством предметов в восточном стиле, названия которых я выучила, но с тех пор забыла. Обычно в этой комнате уроки не проводили. Однако девочки еще не вернулись, объяснила она, поэтому мы можем устроиться поудобнее.
– Вижу, ты пробуешь что-то новое, – сказала мне миссис Таунсенд как-то днем. – Работаешь над другим подходом?
Я не поняла, о чем она говорит.
– Я имею в виду твое творчество, – пояснила она. – Ты пробуешь что-то новое?
– Мое творчество?
– Я просмотрела, что ты написала в своем дневнике за последнюю неделю. Ты проделала отличную работу.
Мой дневник. Я не встревожилась, а утвердилась в правоте своих предположений. Миссис Таунсенд не просила почитать у меня дневник, когда заканчивался мой вечерний писательский час, но я подозревала, что в мое отсутствие она заходит в мою комнату. Это была красивая комната, действительно очень красивая. Окно выходило в сад, а белая кружевная занавеска была такой тонкой, что я иногда сидела на подоконнике, завернувшись в нее, как в покрывало. На голубых обоях цвели ряды бледных роз; каждая была такой же красивой и совершенной, как и соседняя, и все они выглядели одинаково. Кровать, комод и письменный стол – я поняла, что ни один из этих предметов мебели не был новым, но они были лучше всего, что видели жители Сен-Реми. Миссис Таунсенд будет входить в мою комнату и читать мой дневник – такова оказалась цена, которую я должна была заплатить. Я убедилась, что поступила умно, не написав о колдунье, похожей на миссис Таунсенд, – с завитыми волосами, напоминавшими стальные нити, и с жемчужным ожерельем, наводившим на мысль о кучке вареных рыбьих глаз.
– Этот мужчина с птичьим гнездом в волосах – Микер?
– О нет, – ответила я. – Вовсе нет.
– Значит, ты его выдумала.
– Да, Касуми.
– Как тебе пришла в голову эта идея?