Я согласилась встретиться с ним, и он явился с папкой, набитой материалами: вырезками из французской и английской прессы – многие я видела впервые, – а также с копиями моих увеличенных фотографий из архива фотоагентства: Аньес Моро, крестьянская девочка, юная писательница и будущая дебютантка; он прихватил и французские издания двух книг, на которых стояло мое имя. На английский была переведена только первая, «Счастливые дети», и он обратил мое внимание на имя переводчицы: с тех пор она стала известной литературной деятельницей в Лондоне, что, как он рассчитывал, должно было произвести на меня впечатление и заставить с большей готовностью открыться ему. А еще он привез мемуары миссис Таунсенд, опубликованные ею на собственные средства. Как он объяснил, книга не имела особой исторической или литературной ценности. Это был, по сути, рассказ о профессиональной деятельности миссис Таунсенд – основательницы и директрисы элитного пансиона для девочек, хотя в первых главах было несколько интересных историй о детстве в швейцарской школе-интернате, которой руководил ее отец, о скоропалительном браке с англичанином, отправленным в Японию преподавать в сельскохозяйственном колледже, и об их путешествиях по Азии в начале 1930-х годов. Больше историку было нечего сообщить о мистере Таунсенде, кроме того, что, прожив с ним в Японии двадцать месяцев, миссис Таунсенд расторгла брак.
Столько лет спустя миссис Таунсенд наконец удалось осуществить свою мечту стать писательницей. На мгновение я подумала, не попросить ли его оставить мне книгу. Прочитав ее, я бы узнала миссис Таунсенд немного лучше – больше, чем месье Дево, Микера и встретившихся на моем пути профессионалов: издателей, журналистов, фотографов. Все они когда-то вошли в мою жизнь случайно, как будто толкнули не ту дверь и оказались на заброшенной сцене. Все они быстро исчезли.
Но если бы я попросила книгу у историка литературы, он бы попросил у меня что-нибудь взамен, поэтому я лишь просмотрела главу «Мнимый вундеркинд», которую он для меня отметил. В этой главе миссис Таунсенд писала о моем пребывании в школе. Она описывала меня как ребенка с примитивным складом ума и дикой внешностью, почти неграмотного и склонного к истерикам. Миссис Таунсенд написала, что, хотя она и воздерживается от решительных утверждений о моих достижениях, но девочка, которую она знала, пролила некий свет на слухи о том, что, в отличие от Франсуазы Саган и Мину Друэ, Аньес Моро – всего лишь мистификация. Как еще можно объяснить ее последующее исчезновение из литературного мира?
Я сказала этому человеку, что он, похоже, собрал больше материалов о моей жизни, чем имеется у меня самой. И отказалась отвечать на вопросы и подтвердить или опровергнуть его историю.
Год назад мать написала мне, что Фабьенна вернулась в Сен-Реми. Она утверждала, что вышла замуж за знаменитого клоуна, который недавно умер и оставил ей немного денег. Возможно, в ее россказнях была доля правды, предполагала моя мать, поскольку нынче за ней увиваются несколько расчетливых мужчин. Без сомнения, она выйдет замуж снова.
Возможно, один из этих мужчин и был отцом ребенка, рождение которого ее убило.
Почему она вернулась в Сен-Реми, туда, где, как и во всех остальных уголках мира, никто никогда не знал нас и никогда не узнает? Тогда я не подумала написать Фабьенне, и теперь об этом жалею.
Давным-давно, когда игра в писательство была лишь затеей вроде идеи выращивать счастье, Фабьенна сказала, что мы должны писать книги вместе, чтобы люди узнали, каково быть нами. Теперь я знаю, что это единственная ошибка, которую она совершила. То, что мы написали, было о многом, но не о нас. Когда кто-то другой читал эти книги, нас там не было.
Наша реальная история далеко превосходила наши способности рассказать ее. Наше детство, наша дружба, наша любовь – все такое монументальное, такое несущественное. В мире не было места для двух таких девочек, как мы, хотя тогда я была несообразительна и не понимала, что Фабьенна, обиженная, угнетенная, даже смертельно раненная, пыталась одурачить этот мир ради себя и ради меня. Месть – это история, которая часто начинается с большего количества обещаний, чем может предложить финал.
И вот она там, в могиле в Сен-Реми, и вся боль позади. Сегодня вечером мне хотелось бы, чтобы она оказалась здесь, чтобы я могла сказать ей, что снова написала книгу, и снова с ее помощью. В глубине души я верю: где-то там она смеется и говорит: «Ты все такая же глупая гусыня. Ты мечтательница, Аньес».
Но она ошибается на мой счет точно так же, как мир ошибался на наш с ней счет. Если мои гуси мечтают, то лишь им одним известно, что миру никогда не будет позволено даже на мгновение заглянуть в эти мечты; им одним известно, что мир не имеет права их судить. Я живу как мои гуси.