Мне хотелось закричать, что она ошибается. Но я молчала, чувствуя, как холод могильного камня, на котором я сидела, проникает в мое тело. Я знала, чего хочет от меня мир, но не знала, чего хочет Фабьенна. Если я не произнесу это вслух, возможно, она никогда не узнает правду.
Она отпустила мою шею.
– Неужели ты не видишь, что лучшее время в нашей жизни уже позади?
Как только она это сказала, я поняла, что она права. Она придумала игру, чтобы обмануть мир; нам это удалось, и теперь игра подходила к концу. Я чувствовала, как мои глаза наполняются слезами, которые ничего для нас не изменят. Быть настоящими – все равно что сойти с ума, метаться в бреду, умереть при жизни или продолжать жить после того, как мир сочтет нас мертвыми. Но мы были слишком юными, чтобы умереть; слишком разумными, чтобы отдаться безумию.
– Что же нам делать? – спросила я.
Моя роль по-прежнему заключалась в том, чтобы задавать вопросы, а ее – в том, чтобы отвечать.
Фабьенна крепко прижала ладони к моим ушам. Я замерла, а потом услышала ее крик, но не буквально, а сквозь наши тела. Даже с закрытыми ушами я знала, что этот крик ужасающий, скорее звериный, чем человеческий. Если бы о помощи взывал ребенок, его кто-нибудь услышал бы, но никто не придет к нам на помощь, потому что Фабьенна была всего-навсего раненым животным. Где-то в доме проснется и заплачет младенец. Пес, бредущий по переулку, в испуге бросится домой, поджав хвост.
Фабьенна крикнула еще раз, а затем убрала руки от моих ушей. Едва слышно она сказала:
– Дальше нас ждет только боль, боль и снова боль, разве ты не понимаешь этого, Аньес?
– Должно же быть что-то, что ты можешь сделать – что мы можем сделать вместе? – спросила я.
Надежда была напрасной, но я все равно должна была попытаться сказать все, что можно.
Она достала из кармана нож и раскрыла его.
– Ты могла бы убить меня, – сказала она. – Тогда тебя приговорят и отправят на гильотину. О тебе сочинят историю. И кто знает, может быть, люди даже найдут, что хорошего сказать обо мне, когда я умру.
Неужели нет другого способа спастись от этой ужасной боли?
– Но ты же не хочешь меня убивать. Ты хочешь, чтобы мы вместе жили счастливо до ста лет, – сказала Фабьенна.
– Некоторые и впрямь доживают до ста лет.
– Только не мы, – вздохнула она. – Послушай, тебе лучше пойти домой. Родители, наверное, беспокоятся, где ты.
– Они знают, что я с тобой.
– Но я сейчас хочу побыть одна, – сказала Фабьенна.
Она зажала нож в зубах и спрыгнула с парапета, прежде чем я успела ее остановить. Через минуту она снова забралась на дуб.
Если бы она промахнулась мимо ветки и упала, если бы нож застрял у нее в горле, я бы сказала миру, что убила ее. Но Фабьенна хорошо лазала. Забравшись еще выше, чем до того – теперь я едва ее видела, – она вынула нож изо рта и резко сказала мне:
– Иди домой, Аньес. Мы больше ничего не можем сделать друг для друга.
Я повиновалась. Домой я пошла длинной дорогой.
Несколько лет назад две старшеклассницы из соседнего городка прогуляли школу, пошли в поле и в конце концов улеглись на железнодорожных путях. Они сказали, что им было скучно в школе; они долго разговаривали, а потом уснули. Их переехал поезд, разбудив на всю оставшуюся жизнь: обе девочки потеряли ноги, но выжили.
Они отрицали, что хотели покончить с собой. Они просто разговаривали, а потом устали и задремали. Был теплый весенний день. В другие дни они так же прогуливали уроки по той же причине – от скуки. В другие дни они так же засыпали в поле. Писали, что одна из девочек сказала журналисту: «Да, вы можете назвать нас глупыми, но мы все еще есть друг у друга. И знаете что? Никто в мире никогда не поймет нас так, как мы понимаем друг друга».
Когда я читала эту новость, которую вырезала из газеты, то подумала о Фабьенне. Вчера вечером я достала вырезку и перечитала статью. Там были фотографии девочек, уже выцветшие, сделанные, когда произошел несчастный случай. Я рассматривала их и почти не видела в них себя и Фабьенну. Они были американками с длинными светлыми волосами, широкими плечами, белоснежными зубами и здоровым цветом лица, они казались крепкими даже после пережитой трагедии. Рядом была фотография их аккуратно сложенных костылей: две пары, с одинаковыми мультяшными наклейками.
Сейчас эти девочки уже стали молодыми женщинами и, возможно, носят одинаковые брюки, прикрывающие протезы. Я завидую девочкам, которыми они были, и молодым женщинам, которыми они стали теперь. Возможно, это самое нелогичное, что о них когда-либо говорили, но и самое доброе. Для них жизнь была – и, надеюсь, всегда будет – настоящей, такой, какой Фабьенна когда-то желала для нас: и все же ни она, ни я не смогли построить для себя настоящую жизнь. Мы не смогли бы добиться того, чего добились эти две девочки, позволив миру что-то у них отнять, позволив миру отметить их обеих. Однако благодаря этой колоссальной потере – потере, из-за которой люди всегда будут их жалеть, – они заслужили право смеяться над миром и над людьми, которые не могут понять.