- Но ведь герцог был пленён, а не убит! - воскликнул теперь уже Вирин.
- Он умер в заключении. От Черной Хвори, - пояснил горец и, отвернувшись от солдат, пошёл прочь.
- Наш приказ достичь Торна никто не отменял, - звучно проговорил сотник, снимая повисшее оцепенение. - Обходим толпу и лошадей в галоп!
Солнце ещё только коснулось окрестных гор, когда отряд подъехал к воротам Торна. Город, на протяжении столетий считавшийся произведением архитектурного искусства, от крепостной стены до венчавшего его дворца сейчас являл собой мрачное зрелище. Над башнями и шпилями реяли траурные тёмно-зелёные стяги, тёмно-зелёные полосы ткани перечерчивали стены. Ультрамариновый флаг с лежащим львом был приспущен.
- Катарское пополнение в Торнский гарнизон, - отрапортовал командир стражу ворот.
- Припоздали вы с пополнением. Кончилось всё, - покачал головой страж, пропуская солдат.
Улицы города были полны народу. Торнцы в траурных одеждах и с мрачными лицами сплошным потоком тянулись к центральной площади.
- В комендатуру мы ещё успеем. А попрощаться с герцогом надо, - проговорил командир и направил строй вслед за жителями города.
Однако пробраться к месту действия оказалось невозможно. По-летнему зелёные улицы были так заполнены народом, что всякое движение прекращалось в четырёхстах шагах от края площади.
- Седьмая их забери! Никогда не думал, что в Торне столько народу, - выругался командир, убедившись, что даже те, кто хотел его пропустить, не имели такой возможности. Словно в насмешку, с башен дворца запели трубы.
- Атор! Задери тебя жрецы, что ты здесь делаешь? - послышался радостный крик.
Лонцо обернулся и увидел лысого толстяка на серой кобыле, спешившего из-под деревьев навстречу сотнику. Рангом он был значительно выше, но это не помешало спешившемуся воину дружески обнять толстяка.
- Орри! Растёшь на глазах! - воскликнул он, глядя не то на живот друга, не то на его нашивки.
- Веди своих орлов за мной. Для военных улица Королей перекрыта. Простимся с герцогом, потом поговорим, - лысый взобрался на подведённого слугой коня и направил его в проулок между домами.
Несколько минут спустя катарские воины въехали на переполненную площадь с другой стороны. В самом её центре на высоком постаменте был сложен ритуальный костёр, на котором стоял гроб, укрытый двумя флагами - синим, горским, и алым, имперским. Крышка была закрыта.
Лонцо, до сих пор находившийся в странном, полубессознательном состоянии, пришёл, наконец, в себя и посмотрел вперёд.
«Правильно… Локо должен запомниться красивым, а не пережившим Чёрную Хворь», - подумал он.
Впрочем, и постамент и костёр были настолько высоки, что заглянуть в гроб могли разве что птицы.
Вновь запели трубы, и к помосту приставили четыре лестницы. Четыре жреца поднялись по ним и встали спинами к груде поленьев, повернувшись каждый в свою сторону света. У каждого в руке был пергаментный свиток.
Трубы запели в третий раз, протяжно и медленно. Когда они смолкли, на площади воцарилась тишина, нарушаемая лишь фырканьем лошадей и скрипом сбруи. Тысячи людей безмолвно взирали на возвышение.
- Жители Лагодола, благословенного и великого, возлюбленные дети Гроз! - заговорили жрецы слаженно, как один, из-за чего голоса их сливались, резонировали и разносились по всей площади. - Сегодня мы прощаемся с достойнейшим из сынов королевского дома, с Локо Арнеро Горуа, герцогом Горским. Он был благородным воином и мудрым правителем…
С каждым зачитанным жрецами словом Дорскому всё меньше верилось в реальность происходящего. Вот только сон и не думал кончаться, и каждая его секунда раскаленным гвоздём вбивалась в сердце. Брата больше нет. За кого ему теперь воевать против целой империи? Против храма и оранжевых? Королевских шакалов герцог заметил только теперь. Они широким кольцом окружали помост, но смотрели не на него, а в толпу. Юноша по привычке опустил голову, пряча глаза под широкими полями шляпы.
- …пусть он оступился и поднял руку на избранного Грозами наследника… - слившиеся в один голоса жрецов отточенным клинком вонзились в сознание герцога.
Он вздрогнул и прислушался.
- …его высочество герцог Раданский простил брата, как порой прощают оступившихся детей своих Грозы, и память о нём не будет запятнана недостойным поступком…
Многотысячная толпа недовольно загудела, но голоса жрецов, не дрогнувшие ни на миг, перекрыли, а затем и подавили этот шум.
- Как это по-королевски, - неожиданно зло прошипел рядом Вирин, - арестовать, оклеветать, отправить к Седьмой, а потом великодушно простить!
Эта реплика словно прорвала плотину в сознании Дорского, и чёрная пустота начала стремительно заполняться кипящим гневом.
- Я сорву с него корону и втопчу её в грязь, - тихо, для одного только Вирина прошептал Лонцо, и ярость в его голосе заставила музыканта вздрогнуть.
