Подумав о своем собственном отчете о карьере патеры Шелка в Вайроне, я сказал:
— Я считаю, что лучшие истории — это те, которые правдивы, и те, которые рассказчик чувствует наиболее глубоко. Таким образом, твоя — одна из лучших, которые я слышал, Мора.
Глубокомысленно кивнув, Инклито повернулся к матери:
— Ты хочешь быть следующей? Или я?
— Ты, — сказала она ему.
Это было десять лет назад, когда мы сражались с Хелено[57]. Я командовал отрядом из ста человек, и в моей сотне было два брата. Их звали Волто[58] и Мано[59], и они ненавидели друг друга. Когда я узнал, насколько, я постарался не давать им встречаться, но в сотне можно было только отделить их друг от друга.
Волто — высокий и тощий, с уродливым кислым лицом. Не такой уродливый, как я, но это лицо дал мне Пас. Уродливый, потому что у него уродливые мысли. Легче самому сделать работу, чем заставить Волто сделать ее, но он был хорошим бойцом.
Младший, Мано, он как день вместо ночи. Всегда счастливый, работящий и очень храбрый. Все его любят. Храбрый молодой человек. Все равно это не имеет никакого значения. Он ненавидит Волто так же сильно, как Волто ненавидит его. Однажды он сказал мне, что, когда он был маленьким мальчиком, Волто бил его каждый раз, когда мать и отец были заняты чем-то другим, и три-четыре раза Волто его почти убил.
Мы победили Хелено и некоторое время оставались в их городе, пытаясь вернуть все, что они украли. Комендантский час, никто из жителей не может выйти на улицу после наступления темноты, и я ставлю труперов повсюду, почти на каждом перекрестке, по одному человеку. Как и моя дочь, я слишком много думаю о своих собственных проблемах. Мано стоит на перекрестке, кто-то заболел, так что мой сержант приказывает Волто занять его место. Он должен сменить Мано в конце дежурства.
Раздается выстрел, и все бегут посмотреть, в чем дело, но Волто мертв, он был слишком плох, чтобы говорить, когда я добираюсь до него. Все думают, что Мано ждал, пока он займет его место, а потом выстрелил в него. Все, кроме меня. Они не слишком винят Мано, но все равно это убийство.
Они приводят нового офицера, майора, который не знает их, судью. Сейчас я бы сказал, что это справедливо, но тогда я думал иначе. Я иду к Мано, туда, где мы его заперли, и говорю:
— Зачем ты это сделал? Они собираются повесить тебя. Что я могу им сказать?
Требуется много времени, чтобы вытянуть из него историю.
— Он хотел убить меня, — говорит Мано, — и сказал, что сделает это, чтобы вся наша семья потом притворилась, что меня никогда не было в живых. «Нет камня для твоей могилы», — вот что он сказал. Я никогда этого не забуду. Я думал, что это просто еще одна ложь, еще один блеф. Ложь была тем, чего следовало ожидать, если ты собираешься поговорить с Волто, точно так же, как ты должен знать, что лошадь никогда не забывает то, что причиняет ей боль, если собираешься тренировать лошадей. С Волто было так: он скорее солжет, чем скажет правду. Даже если не было необходимости, он бы все равно лгал. Это позволяло ему чувствовать, что он умнее тебя.
— Он собирался застрелить тебя? — спросил я. — Тебе пришлось стрелять первым?
Он не ответил, только покачал головой.
— Я расскажу этому майору, который будет судьей, — говорю я. — Все тебя любят, все знают, что ты хороший трупер. Они уже ему рассказали. Он тоже слышал о тебе и твоем брате. Он говорит, что не слышал, но наверняка что-то слышал. Этот город, который мы взяли, слишком мал для этого. Все что-то слышат.
— Нет, — говорит Мано.
— Конечно, — говорю я ему. — Ты устал, тебе просто хочется вернуться в свой лагерь и лечь спать. Приходит новый человек, и это он. Ты видишь его лицо, его глаза. Он поднимает свой карабин, чтобы выстрелить в тебя, и ты стреляешь в него.
— Нет, — говорит Мано. — Это было бы ложью. Боги узнают, капитан, и судья тоже узнает.
Я ухожу, и ко мне подходит мой сержант. Он осмотрел их ружья, из ружья Волто стреляли — в магазине пусто, чувствуется запах порохового дыма. Из карабина Мано не стреляли. Он говорит: «Мне сказать майору?» — и я отвечаю, что он должен это сделать, иначе это всплывет позже, и что тогда?
Затем я возвращаюсь к Мано, как и раньше, и говорю:
— Зачем ты поменял оружие? Это выглядит очень плохо.
— Я этого не делал, — говорит он, и вот что он рассказывает мне. Его брат подходит достаточно близко, чтобы разглядеть его, и направляет свой карабин на собственную грудь.
— У него такие длинные руки, — говорит Мано. — Я не думал, что он сможет это сделать, я не думал, что он сможет дотянуться до спускового крючка. Я начал смеяться. Я никогда себе этого не прощу. Я рассмеялся над ним, и это придало ему смелости нажать на спусковой крючок.
Мы еще не похоронили Волто, и он был мертв достаточно долго, чтобы окоченение прошло. Я взял его карабин, приставил к груди и протянул мертвую руку. Это был короткоствольный карабин, и Волто был высоким мужчиной с длинными руками. Держа свою руку прямо — вот так. Он мог бы это сделать.
