Каско был сильным, храбрым человеком, но его ранили почти сразу. Мне показалось, что он только что ускакал воевать, когда я получила его первое письмо из больницы. Теперь я не помню, что в точности говорилось в первом письме, но все его письма были очень похожи. Он боготворит меня, он обожает меня, и, если я посмотрю на любого другого мужчину, он отрежет мне нос. И еще хуже. Я надеюсь, девочки, что ни одна из вас никогда не получит таких писем. Они не очень приятны, поверьте мне.
Как и следовало ожидать, он снова и снова умолял меня навестить его в больнице, и в день моей свадьбы я это сделала. Он был без сознания и не увидел меня. Вы не представляете, какое это было облегчение. Я разыскала сиделку, которая ухаживала за ним, и спросила, выздоровеет ли он, но она ответила, что нет. Какую радость я испытала!
И все же он выздоровел. Черный венок все еще висел на нашей двери, когда он тяжело шел по дороге в своих больших сапогах, и конец его сабли волочился по пыли. Кавалерийский мундир висел на нем, как одежда на пугале, но он был вежлив, когда увидел венок и мою черную одежду.
— Твой отец? — спросил он меня.
— Мой муж, — сказала я ему, и он ошеломленно уставился на меня.
— Ты думаешь, что ты единственный трупер, который был ранен, Каско? — спросила я его. — Падре соединил нас не далее, чем в двадцати кроватях от той, на которой ты лежал, и после церемонии мне позволили перевезти его сюда и самой ухаживать за ним.
Как он сверкнул глазами! Мне показалось, что он вот-вот вцепится мне в горло.
— Видишь ли, им нужна была койка, и они знали, что мой муж умрет, несмотря на все, что они или я могли сделать. Поэтому они позволили нам перевезти его сюда, и, когда пришел конец, мы похоронили его на нашем семейном кладбище, рядом с садом, в котором мы с ним обычно сидели, и не проходило дня, чтобы я не стояла на коленях и не плакала на его могиле.
— Покажи мне.
Я покачала головой:
— Если ты хочешь увидеть ее и помолиться за него, то можешь. Но я не пойду туда с тобой.
Каско кивнул и пошел через дом в сад, а я вернулась в свою комнату и заперла дверь. Только позже я узнала, что он сделал.
Он был в бешенстве, когда уходил от меня, но спокоен и вежлив, когда вернулся. Я смотрела на него из окна; он казался таким слабым и больным, что мое сердце потянулось к нему. В конце концов, он любил меня, и то, что я не хотела принять единственную любовь, которую он мог дать, не было ни моей виной, ни его. Кроме того, он храбро встал на защиту Грандеситты и получил ужасную рану.
Я снова спустилась вниз, пригласила его сесть и предложила принести ему бокал вина и немного фруктов, чтобы он мог освежиться перед возвращением в город.
Он поблагодарил меня, сел и сказал, что ему нехорошо, что я и сама уже видела.
— Стакан вина, пожалуйста. (Я никогда не забуду, как он был бледен под своей бородой; мне показалось, что за его лицом ухмыляется череп.) Стакан любого вина, которое у тебя есть, — сказал он, — и, когда я выпью его, я больше не буду тебя беспокоить.
Я ему не поверила. Я была уверена, что как только он почувствует себя лучше, он будет ухаживать за мной, как и прежде, и приготовилась отказать ему. Но я все равно поспешила прочь, наполнила маленький стакан, которым пользовалась до тех пор, пока не стала достаточно взрослой, чтобы обедать с мамой и папой, и принесла его обратно.
Как долго меня не было? Я часто задавалась этим вопросом. Может быть, полминуты. Или минуту. Или две. Не дольше, я уверена. И все же это было достаточно долго. Он упал со стула и лежал мертвый на полу. Я уронила его вино и закричала, но, казалось, прошло очень много времени, прежде чем кто-то появился. К тому времени я уже преодолела худший из своих страхов и стояла на коленях, собирая осколки разбитого стекла и вытирая пролитое вино. И, пока я это делала, я заметила, что его сабля исчезла. Он все еще носил портупею и пустые ножны.
А теперь я расскажу вам, что открыла мне на следующий день наша старая служанка, Скиамацца[62]. Видите ли, она боялась, что Каско опозорит могилу моего мужа, и следовала за ним на расстоянии.
Он подошел к могиле и минуту-другую стоял, глядя на нее. Камень тогда еще не был воздвигнут, и, по словам Скиамаццы, Каско не был уверен, что это действительно могила моего мужа, несмотря на гору цветов, которую я на ней оставила. Он огляделся вокруг, всматриваясь во все стороны, и она испугалась, что он увидит ее, хотя она и спряталась за деревом на некотором расстоянии. Она подумала, что он ищет еще одну свежую могилу. Я думаю, что он старался остаться незамеченным.
Он выхватил саблю и опустился на колени, и по тому, как он сжал рукоять, она поняла, что он собирается сделать, но не осмелилась закричать. Стоя на коленях на самой могиле, на груди моего бедного Турко, он обхватил рукоять обеими руками и поднял саблю над головой.
Скиамацца назвала это чудом, и, возможно, так оно и было. А может, и нет. Вы должны сами судить об этом.
