Книга Короткого Солнца полностью

Он пробовал коптить и солить рыбу, когда они впервые пришли на Ящерицу, а потом наблюдал, как его рыба портится, и, наконец, после неоднократных самоунижений, пошел к рыбакам и узнал их секреты. Запах древесного дыма всегда напоминал ему о его неудачах, о том, как он ел рыбу, которую даже преданная Крапива не стала есть, и как потом полдня мучительно болел живот. Именно сухость, а не дым (как он думал) спасали рыбу от разложения.

— Тартар! Ты слышишь меня, Мрачный Тартар? Ты меня слушаешь? — Когда он писал о Гагарке, он показал, что Тартар немедленно откликается на подобные просьбы; но здесь не было ни книги, ни рассказа, и вообще никакого ответа.

Трава, через которую он шел, вроде, была пшеницей. Что-то с колосом. В таком случае здесь, в темноте за Ослепительным Путем, выращивают пшеницу, в темноте, которая была просто материальной тенью, охлаждающей виток, охлаждающей даже дыхание Молпы.

Заяц присоединился к генералу Мята после смерти Крови и рассказал им об орлице и о том, как старый мастер воздушных змеев молился Молпе о ветре. Ветер пришел, сказал он. Ветер, вместе с зимой. Долгожданной зимой, и снегом, освежающим поля, такие же горячие и сухие, как дохлая рыба, висящая над костром.

Как сильно дул ветер и как мучительно, пронизывающе холодно было, когда они спускались в туннели!

Не то что на Зеленой. Совсем не так, как на Зеленой.

Бомба взорвалась, и Гиацинт испугалась, что их лошадь погибла. Гиацинт, жутко замерзшая и немного грязная, была так прекрасна в тусклом свете и снегопаде, что на нее было трудно смотреть. Крапива была веселой и храброй, но Гиацинт была очаровательна, всегда очаровательна и всегда находила новые способы быть привлекательной, даже когда она была измучена или выкрикивала проклятия. Гиацинт ненавидела всех мужчин, ненавидела их всех скопом, за то, что они ей говорили, и за то, что она была вынуждена делать ради денег, за унижения, которые были хуже испорченной рыбы.

Он любил Крапиву — Крапиву, которую мать возненавидела с момента зачатия, на что ясно указывало ее имя, — и всем сердцем завидовал патере Шелку с его Гиацинт (прекрасной, дикой Гиацинт).

Он споткнулся, упал, снова поднялся, слишком усталый, чтобы ругаться, и стал искать золотой прямоугольник, но тот исчез. Он обнаружил, что устал. Слабость, усталость, головокружение — и зачем? Вздохнув, он опустился на колени и растянулся на мягкой, наполовину созревшей пшенице.

Если бы Гиацинт действительно принадлежала ему, он никогда бы не поехал на Синюю, никогда бы не поехал на Зеленую, никогда бы не умер на Зеленой…

Впервые он признался себе, что действительно мертв, что умер в медицинском отсеке разграбленного посадочного аппарата, который так отчаянно пытался починить. Это снова был виток, Виток, в котором он родился, и это была единственная загробная жизнь, дарованная ему.

Если бы он каким-то образом обладал Гиацинт, то все еще находился бы на Витке длинного солнца. Он не обладал ею, и все же он был здесь, только без Длинного солнца.

Его глаза закрылись сами собой, но он видел закрытыми не меньше, чем открытыми; мягкий холодный вихрь снега другого дня заполнил его разум, насмехаясь над сухим жаром черной ночи.

Над головой захлопали крылья, и грубый голос позвал:

— Шелк? Шелк? Шелк?

Он не ответил.

Третий член нашей компании — моя дочь Джали. Она среднего роста, рыжеволосая и привлекательная, с гладким миндалевидным лицом и лукавой улыбкой, которую многие находят пленительной. Белый мул принадлежит ей; она носит толстое шерстяное платье под широким теплым пальто из меха снежного кота, доходящее до голенищ ее лайковых сапог. Холод делает ее медлительной и сонной, и она боится — как и я сам, — что замерзнет насмерть, как мой бедный друг Фава.

Джали талантлива, хотя с моей стороны было бы неразумно говорить, как именно. Она освободила руки от пут, как только бандиты ушли. Она может легко освободиться от любых оков, и ее большой белый мул терпит ее, хотя, естественно, немного боится. Наши лошади впадают в панику, если Джали подъезжает слишком близко — но, возможно, я уже сказал слишком много.

О себе самом я могу рассказать еще меньше. Я — Рог, отец Шкуры и Джали. Я выше среднего роста, худой, с простым, костлявым лицом и белыми волосами, длинными и густыми, как у женщины. Я ношу сапоги из овчины, такие же, какие у Шкуры, и длинную куртку из овчины поверх старой темной сутаны, в которой покинул Гаон.

Теперь вы знаете нас — всех четверых, — и мне нужно немного отдохнуть.



 