— Во всяком случае, ты хорошо говоришь, как и Орев. Это он тебя научил? Вот что я слышал давным-давно о вас, ночных клушицах: когда один из вас узнает новое слово, он учит остальных.
— Муж идти.
— К нам? — Он попытался заглянуть вперед, в темноту, но с тем же успехом мог бы заглянуть в бочку с дегтем. Вспомнив о карабине мужа и трех оставшихся патронах, он обернулся, чтобы посмотреть назад; темнота там была столь же непроницаемой.
Он опять повернулся вперед.
— Теперь, Орев, я хочу продолжать идти тем же путем, каким шел до того, как обернулся. Я правильно иду? — Говоря это, он постукивал посохом по земле перед собой.
— Хорош. Хорош.
— У моих ног, случайно, нет ямы? Или дерева, о которое я вот-вот стукнусь головой?
— Путь идти.
— И я тоже. — Он уверенно пошел вперед, рубя и нанося удары на ходу — и, казалось, услышал, как другой посох, рассекающий воздух, стучит по мостовой. Остановившись, он крикнул: — Привет!
Далекий голос ответил:
— Слышь меня, да?
— Да. Да, это так. Я слышал твою палку.
Методичное постукивание продолжалось, но ответа больше не было.
— Ты его видишь, Орев? — спросил он вполголоса.
— Птиц видеть.
— Именно так. Говори тише. Один человек?
— Больш муж. Один муж.
— У него есть карабин или что-нибудь в этом роде?
— Нет видеть.
Глубокий и грубый голос, произнес несколько ближе:
— Ни хрена нет. Х'у тя тож, кореш.
— Ты прав, — сказал он. Раздался слабый, металлический скрежет, и он добавил: — Что это было?
— Х'у тя хорошие х'уши.
— Вполне сносные.
Еще ближе:
— Хак твои зенки, кореш?
— Мои глаза?
— Муж больш, — пробормотал Орев. — Атас.
— Хо! Ни хрена х'ему не сделаю. — Грубый и сильный приближающийся голос наводил на мысль о том, что по дороге скачет вторая ночная клушица, огромная птица ростом с человека.
— Я слышал что-то, что звучало почти так же, как антабки карабина.
— Да ну, кореш? — За последним словом послышался второй треск.
— Да, — сказал он. — В чем дело?
— Хак твои зенки?
— Мое зрение, ты его имеешь в виду? Достаточно хорошее. — Вспомнив об очках, которые он нашел в кармане, он добавил: — Пожалуй, немного хуже, чем у большинства, когда читаю.
— Читашь, кореш? — Грубый голос был уже совсем близко. — Ты умеешь читать. — Глубокий смешок. — «Х'ураган налетел х'и погасла свеча». — Во рту незнакомца
— Насколько я понимаю, ты не из Вайрона.
— Никто х'из нигде. — Снова раздался смешок, а за ним — треск.
— Кажется, на этот раз я узнал этот звук — лезвие меча в медных ножнах. Я не ошибаюсь?
— Пощупай х'его, кореш.
Что-то — твердая кожа — коснулось его пальцев, и он снова вспомнил, как Меченос всучил ему меч, хотя рука, сжимавшая его руку, была намного больше, чем у Меченоса.
— Хошь пощупать х'его?
— Да. Можно мне его вытащить? — Его руки нашли устье ножен, устье, которое тоже было покрыто кожей, как и рудиментарная гарда и остальная часть рукоятки.
— Ты, чо, не видишь меч, кореш?
— Да. Но я смогу... взвесить его в руке, без ножен. Но, если ты против, обойдусь.
— Ты, чо, кореш, х'офицер?
— Военный офицер, ты имеешь в виду? Нет. Ничего такого.
— Ты гришь хак х'они. Х'йа[120], щупай.
Клинок с шипением вылетел из ножен, он был тяжелее шишковатого посоха и почти такой же длины. Он сделал несколько выпадов, осторожно провел пальцами по плоской поверхности, затем вытер ее рукавом туники.
— Снял с х'одного дохлого простака, — доверительно сообщил грубый голос. — Х'он х'ему больше не нужон.
— Зато нужен тебе, я уверен. — Он снова вложил меч в ножны и протянул руку, коснувшись чего-то большого и твердого: снова кожа, мягкий старый холст и холодный металл, который, казалось, был пряжкой ремня почти на уровне его подбородка.
— Х'эт х'он. — Забрав меч, незнакомец коснулся его своими огромными руками. — Хошь пощупать мой циферблат?
— Атас! — Орев беспокойно заерзал у него на плече.
— Нет, — сказал он незнакомцу. — Конечно, нет.
— Ворон, х'а? Думал, мужик. Сяду на корточки, шоб ты мог достать. Щупай, кореш. — Его левое запястье было зажато между пальцами, такими же толстыми и твердыми, как посох, и направлено к пучку грубых волос. Он почувствовал слабый запах кислого пота.
— У тебя борода, — сказал он. — Как и у меня. — Нос был широким и выступающим, скулы высокими и худыми, обрамленными спутанной копной длинных волос, которые падали на плечи незнакомца.
— Снял мою тряпку. — Его руку освободили, потом снова поймали. — Вот моя зенка. Сунь палец.
— Я бы предпочел этого не делать, — сказал он; тем не менее его два пальца вошли в пустую глазницу.
— Другой такой же. Пощупаешь х'его?
Он был вынужден это сделать.
— Ты слепой, — сказал он. — Я... я знаю, как банально это звучит, но мне очень жаль.
— Погодь, пока верну тряпку, — пророкотал незнакомец. — Хотел, шоб ты пощупал. Заставил тя, х'и счас ты знаешь, почему. Ты получил понятие х'о моем циферблате? Можно х'узнать твоего корешка?
— Да, получил, — сказал он, боясь, что ему снова придется прикоснуться к лицу незнакомца. — Но я должен предупредить тебя, что Орев не любит, когда его держат. Он, наверное, улетит, если ты попытаешься.
— Тронь птиц! — возразил Орев.
