Остальных мы бросили на вечеринке. Пусть сами думают, как ехать обратно. Всю дорогу я не проронила ни звука. Просто смотрела в окно и дрожала. Нац закрыл люк. Перед домом поцеловал меня, расстегнул на платье две пуговицы и положил свою приятно-теплую руку мне на ребра. Дрожь все не прекращалась, а он прижал меня к себе и сказал: «Я тебя согрею. Смотри, сейчас будет совсем тепло». Но я всё тряслась и тряслась, и в конце концов он сказал, что сейчас мне лучше пойти домой и принять горячий душ. Попросил телефон. Я написала номер на обертке от жвачки.
К моему удивлению, на следующий день Нац в самом деле позвонил. Хотел узнать, не очень ли сильно я простыла. Но поскольку я уже несколько лет старалась заболеть, в результате я закалилась и теперь стала здоровой, как кокер-спаниель. Нац был спокойным приветливым парнем на три года старше меня. Я не имела ничего против того, чтобы он был у меня первым.
Только мы сошлись официально, как снова позвонил Йоги: «Только не рассказывай Нацу, что мы ни разу не переспали. Я говорил, что мы долго были вместе». Я пообещала молчать. Мне точно так же, как и ему, казалось это ужасным, поэтому я сочла своим долгом сохранить его тайну.
В первый раз с Нацем все произошло на полу в моей комнате. Опять неудачно. Нац хотел, и я хотела, но, как быстро выяснилось, ни у одного из нас не было опыта и не было любви, которая помогла бы нам преодолеть смущение. На этот раз я не ждала, когда Нац попросит, а сама сразу же пустила в ход руки. Мне не хотелось выслушивать его требования. Хотелось, чтобы все было позади как можно скорее. Потом Нац лежал рядом и гладил мои волосы. Я бы с удовольствием вымыла руки. Но внизу в ванной закрылся брат. Прошло не меньше часа, прежде чем я смогла выйти в туалет. Нац сказал, чтобы я принесла ему губку. Уезжая домой, он дал мне кассету, записанную специально для меня. Но магнитофона у меня не было.
Когда родители улетели на Тенерифе с целью сокращения холодного времени года, я использовала представившуюся возможность и убежала из дома. Другого выхода я просто не видела. Нужно было принести себя в жертву и отдаться первому попавшемуся бродяге, чтобы Нац не узнал, что я еще ни разу не спала с мужчиной, — тогда Йоги сможет сохранить лицо. Звучит не очень убедительно. За это время я еще дважды пыталась переспать с Нацем, не сильно беспокоясь о разоблачении Йоги. Нац был подавлен. Возможно, я убежала, чтобы ускользнуть от четвертой попытки. Или же я ушла из-за того, что это был последний шанс вообще когда-нибудь сбежать. Через полгода мне все равно исполнится восемнадцать. Наца и Йоги я посвятила в свои планы. Но о причинах не сказала.
— Мне нужно сбежать, понимаете? Просто очень нужно дернуть.
Они, хоть и не очень настойчиво, пытались меня отговорить.
— Ты сошла с ума, ты совсем без тормозов, — много раз восхищенно повторил Нац, а сам, как только я исчезла, тут же побежал в полицию.
Я до сих пор помню, как переезжала мост через Эльбу. Сидела в белом БМВ. Впервые в жизни я путешествовала автостопом. Это намного проще, чем на поезде. Прямо передо мной свежий асфальт автобана переходил в голубое небо, полное похожих на барашков облаков. По радио передавали «Плыть под парусом» — не совсем то, что я выбрала бы в качестве музыкального сопровождения для своего побега, но все равно каждой клеточкой своего тела я понимала, что свободна, первый раз в жизни абсолютно свободна, я еду вперед, чтобы расстаться с девственностью, забыть Петера Хемштедта и добиться счастья. Далеко-далеко в незнакомой теплой стране я буду мыть стаканы в баре на пляже, и каждый раз, когда красивый юный пианист будет поднимать крышку инструмента, я стану вытирать о голубой клетчатый передник красные потрескавшиеся руки и, прислонясь к пианино, начну тихонько подпевать. «Спой-ка по-настоящему, — скажет он мне в один прекрасный день, — я сразу чувствую, у кого красивый голос. Вижу по самому человеку. У тебя он удивительно красивый». Сначала я поломаюсь и запою тихо-тихо, но голос мои на самом деле окажется красивым как колокольчик, таким, что посетители сразу же замолчат. Море будет блестеть в лунном свете, из воды выпрыгнет рыбка, расплескивая вокруг себя серебряные брызги. «Поставьте свою подпись», — скажет представитель фирмы грамзаписи, который появится в баре совершенно случайно. А через полгода выйдет моя первая пластинка, на которой пианино заменят синтезатором. В один миг я стану знаменитой, но все равно раз в месяц буду выступать в крошечном пляжном баре у своих друзей — хозяина и пианиста.
Было ли все именно так? Нет, не было. Я оказалась в числе семидесяти или восьмидесяти процентов юных беглецов, которые в течение первых трех недель сами возвращаются домой. Родители заключили меня в объятия. Это было неприятно, потому что папе ни разу в жизни не пришло в голову обнять меня — по крайней мере ни разу с тех пор, как мне исполнилось пять лет, — а мама не решалась сделать это вот уже года три. Но в тот момент я не могла им запретить эти объятия.
