Революция? Перемены? На самом деле, я всей своей душой хочу, чтобы исчезли безударные облака, которые намыливают своей серостью небо; я хочу видеть, как сквозь них начинает пробиваться лазурь, ясная и четкая истина, потому что она есть ничто и ничего не хочет.
161.
Ничто не тяготит и не раздражает меня так, как слова, выражающие общественную мораль. Само слово «долг» мне неприятно, словно назойливый чужак. Но термины «гражданский долг», «солидарность», «гуманность» и прочие того же рода вызывают у меня отвращение, как помои, которые на меня вылили из окон. Я чувствую себя оскорбленным, если кто-либо делает предположение о том, что эти выражения имеют ко мне какое-то отношение, что я нахожу в них даже не ценность, а вообще какой-либо смысл.
Недавно на витрине магазина игрушек я увидел вещи, которые точно мне напомнили о том, чем являются эти выражения. На ненастоящих тарелках я увидел ненастоящие яства для кукольных столов. Человеку существующему, чувственному, эгоистичному, суетному, дружащему с другими потому, что у него есть дар речи, враждующему с другими потому, что у него есть дар жизни, что нужно этому человеку предложить такого, чтобы он играл с куклами, произнося слова, лишенные звука и интонации?
Правительство зиждется на двух столпах: подавлении и обмане. Беда этих мишурных понятий в том, что они не подавляют и не обманывают. В лучшем случае они опьяняют, а это другое дело.
Если я что-то и ненавижу, так это реформаторов. Реформатор — это человек, который видит поверхностные беды мира и предлагает излечить их, усугубляя беды глубинные. Врач пытается приспособить больное тело к телу здоровому; но мы не знаем, что считать здоровым, а что больным в общественной жизни.
Я могу рассматривать человечество лишь как одну из последних школ декоративной живописи Природы. По сути, я не отличаю человека от дерева; и я, разумеется, предпочитаю то, что больше украшает, что интереснее моим думающим глазам. Если дерево мне интереснее, то я печалюсь больше оттого, что срубают дерево, чем оттого, что умирает человек. Бывают такие уходящие закаты, которые причиняют мне больше боли, чем смерть детей. Я во всем являюсь тем, кто не чувствует для того, чтобы чувствовать.
Я почти виню себя в том, что записываю эти мои размышления в этот час, когда от границ вечера поднимается, окрашиваясь, легкий ветер. Не окрашиваясь, ведь это не ветер окрашивается, а воздух, в котором он неясно плывет; но поскольку мне кажется, что именно ветер окрашивается, я говорю именно это, потому что я вынужден говорить то, что мне кажется, раз уже это я.
162.
Все неприятное, что с нами происходит в жизни — глупые ситуации, в которых мы оказываемся, неверные движения, которые мы совершаем, оплошности, которые мы допускаем из-за какой-либо добродетели, — следует считать простыми внешними случайностями, не способными достичь сущности души. Так будем же воспринимать как зубную боль или мозоли жизни то, что нам мешает, но является внешним, пусть и нашим, или что только должно предполагать наше органическое существование или заботиться о том, что в нас есть жизненного.
Когда мы перенимаем такое поведение, которое, в другом виде, присуще мистикам, мы обретаем защиту не только от мира, но и от себя самих, поскольку мы одерживаем верх над тем, что в нас есть внешнего, другого, противоположного нам и что является, тем самым, нашим врагом.
Гораций, говоря о праведном муже, утверждал, что тот будет хранить бесстрашие, даже если мир вокруг него рухнет. Этот образ нелеп, но суть его справедлива. Даже если вокруг нас рухнет то, чем мы притворяемся, потому что мы с этим сосуществуем, мы должны хранить бесстрашие — не потому, что мы праведны, а потому, что мы — это мы, а наше бытие не имеет никакого отношения к внешним вещам, что обрушиваются, даже если они обрушиваются на то, чем мы для них являемся.
Для лучших жизнь должна быть мечтой, которая отвергает сопоставления.
163.
Непосредственный опыт — это ухищрение или тайник тех, кто лишен воображения. Читая об опасностях, которым подвергался охотник за тиграми, я испытываю все опасности, которым стоило подвергаться, кроме опасности самой опасности, которую не стоило испытывать, поскольку она прошла.
Люди действия — невольные рабы людей мыслящих. Ценны не сами вещи, а их толкование. Ведь одни создают нечто для того, чтобы другие, меняя смысл этого, делали это живым. Повествовать значит создавать, потому что жить значит лишь быть проживаемым.
164.
Бездействие утешает во всем. Неделание дает нам все. Воображение — это все, пока оно не стремится действовать. Царем мира можно быть только в грезах. А каждый из нас, если он действительно себя знает, хочет быть царем мира.
У нас есть то, от чего мы отрекаемся, потому что, мечтая, мы сохраняем это нетронутым, навсегда под светом солнца, которого нет, или луны, которой не может быть.
165.
