Прежде всего я принизил важность вступительных экзаменов, заверив ее, что через несколько лет она станет смеяться над сегодняшними тревогами. Если ее цель – танцевать в какой-нибудь европейской труппе, университет должен был стать временной остановкой. Даже не трамплином, а простой ступенькой. «А если я не сдам?» – хотела она знать. Вот ведь дерьмо! (порой не найдешь иного слова), ведь такой незначительный случай не изменил бы ничего в намеченных ею планах. Никогда прежде звонок с перемены не казался мне столь неуместным, и, прощаясь, я видел, как она ласкает меж пальцев круглую и звонкую монетку моего убеждения.
До сего дня я только и делал, что усеивал глупостями все автобусы маршрута «59-б», но на этот раз, когда мы возвращались домой, я заговорил с ней со спокойствием, на которое способны только ветераны-сердцееды и отвергнутые влюбленные. Так, к примеру, я смело порол чушь, что, мол, было время, я развлекался среди величественных тополей аристократического гольф-клуба, проводил время в томной сонливости олив Сан-Исидро [79] и прогуливался под темными, отлакированными вечерним сумраком фикусами авениды Пардо [80]. Раньше, когда я еще не знал, любит ли она меня или нет, подобный разговор показался бы мне торжественной глупостью, но теперь, когда я узнал, что никогда не стану пределом ее мечтаний, глупости, которые я нес, достигли неимоверной торжественности.
Пока мы шли от остановки к ее дому, я рассмешил ее карикатурным изображением перуанцев в исполнении Леонида Мясина [81] в «Gaоt? Parisienne»; я заметил некий отблеск нежности в ее глазах, рассказав историю любви Марго Фонтейн [82] и панамского посла в Лондоне, и ранил ее грустью, поведав о последних годах жизни Нижинского [83], выброшенного, словно кит на берег, в белое одиночество психиатрических лечебниц.
И уже у самой двери с глазами, полными застенчивых слез, она прошептала, что она вегетарианка, и спросила меня, люблю ли я салаты. И я понял, что наконец-то я приглашен на ужин, правда, все выходило совершенно не так, как мыслилось мне, – не в главной столовой и не под увеличительным стеклом расспросов родителей и всей ее родни. Напротив, я увидел себя согнувшимся над скатеркой в клетку, постеленной на кухонном столе, и уже почувствовал себя еще одним квадратиком в жизни Алисии, и я ответил ей, что да, салаты я обожаю. Словом, разве я не променял любовь ее горячей плоти на пресную зелень ее дружбы?
Тем вечером я объяснил ей, что вся литература, искусство и мировая история укладывались в постановки классического танца. Я влюбленно повел речь о вражде Фанни Элслер и Марии Тальони и рассказал ей, что благодаря «Сильфиде» установился канон балета, который, по словам Карло Бласиса [84], можно было созерцать в статуе «Меркурия» Джамболоньи [85]. Иногда я думаю, что те минуты были настоящим волшебством и тут-то как раз и была у меня возможность поцеловать мечту, но силы оставили меня, и я предпочел говорить ей о безответной любви, породившей «Жизель», «Лебединое озеро» или «Ромео и Джульетту», ту самую Джульетту станцевала красавица Уланова, не зная того, что Прокофьев был Ромео. Знала ли Лиси, что она была Джульеттой?
В другую эпоху или в другое время, возможно, я осмелился бы сказать ей, как сильно ее люблю, но кто бы тогда посмотрел на меня столь нежно и столь преданно, как это делала Алисия в тот вечер, когда решила стать балериной. Никогда я не видел ее более счастливой. Ни тогда, когда она поступила в университет, ни когда нашла себе жениха, ни когда выиграла Национальный конкурс в Трухильо, ни тогда, когда уехала в Европу танцевать в голландской труппе. И поэтому для меня не имеет значения, что она выпорхнула из моей жизни, как перо на ветру, как облачко, как сильфида.
Злые языки в академии говорили, что Камилла хотела стать монахиней. Монахиня с французским именем? – смеялись мои сотоварищи. Говоря по совести, с трудом верилось, что посреди такого сплошного распутства с именами Бриджитта, Джульетта или Магдалина можно было найти девушек безвиннейших, которые никак бы не походили на девочек беспутнейших. Дело в том, что всякое французоподобие в Перу 1979 года если не было революционизировано, то было проституировано.
