Если бы я знал хоть что-нибудь из классического танца, я смог бы себе это представить, но единственное, что мне вспомнилось, был эпизод из диснеевской «Фантазии», где гиппопотамы и страусы скакали козлами под звуки Чайковского. Так что я улыбнулся, чтобы скрыть свое невежество, и продолжил битву с бассейном, который какой-то чурбан пытался наполнить с открытым стоком. Однако, конечно же, не моя тупость мешала решить мне задачу: для Лиси я был только «очень хорошим», а это было почти так же грустно, как если бы она меня назвала «хорошим парнем». Я никогда и не надеялся, что она захочет быть со мной. Она даже не мечтала о каком-нибудь парне, который бы любил ее всю жизнь. На самом деле до этого момента меня вполне удовлетворяло ее желание поступать в университет, ведь тогда у меня, по меньшей мере, оставалась хоть какая-то надежда быть рядом с ней. И сейчас настроение у меня испортилось, ведь если она уедет танцевать в Европу, то у меня не останется никаких шансов.
Тем вечером я вернулся домой с твердой решимостью погрузиться в «Британику» и поглотить все, что только есть в ней о балете; я заперся в своей комнате, обставив себя чашечками кофе, обложившись тетрадями и словарями, и приготовился работать с лихорадочной настойчивостью мечтателей, фанатиков и влюбленных.
Мир классического танца оказался миром очень притягательным, миром, обуреваемым страстями, сотрясаемым ненавистью и приправленным интригами. Развитие самого балета как грациозного танца, искусно исполняемого на пуантах, началось с соперничества Фанни Элслер [67] и Марии Тальони [68], которые в середине XIX века развивали две несовместимые манеры танцевать: по земле и по воздуху. «Качуча» Фанни Элслер была повержена «Сильфидой» Марии Тальони, и с тех пор классические балерины стали сильфидами: – существами воздуха, тончайшими и недостижимыми. Возможно поэтому самые знаменитые балетные постановки были посвящены балеринам, которых хореографы безответно любили: Перро [69] поставил «Жизель» для Карлотты Гризи [70], Мариус Петипа [71] посвятил «Марш невинных» Марии Суровщиковой [72], а Михаил Фокин [73] не нашел ничего лучше, как выразить свою любовь к Павловой [74] через «Лебединое озеро». Что чувствовали эти мужчины, видя, как любимые ими женщины танцуют партии, которые они сочинили для них? И в то утро меня, лихорадочно придумывающего для Лиси балетные партии любви, рассвет застал врасплох.
Пока я страдал по ней, бегая по улицам, покрытым росой, я смирился с тем, что никогда даром не буду нужен Лиси. Но по крайней мере мне хотелось, чтобы она вспоминала меня как друга, который сделал все возможное, чтобы помочь ей стать профессиональной балериной, а не как ужас какой-нибудь, который терзал ее этим чертовым вступительным экзаменом. Я представлял ее танцующей «Ундину» [75], «Эсмеральду» [76] и «Дочь фараона» [77] и чувствовал себя немного «Видением розы» [78].
Всю дорогу в академию я уговаривал ее поехать на Национальный конкурс в Трухильо, я предупредил ее о том несчастье, которое может случиться, если она откажется от балета, и призвал ее навсегда забыть об университете. Лиси слушала меня с выражением немого удивления, которое охватывает пришедших к психоаналитику девственниц, и она жалко пролепетала, что академия стоит дорого, а вступительные экзамены уже оплачены и как, мол, она может поступить так со своими родителями. Столь нелепые оправдания убедили меня, что наконец-то я проник в деликатные области ее души, и тут я решил дать залп из всех своих орудий.
Я начал укорять ее, что она не думает о том, что делает с собой, и ведь именно ее родители должны были поддерживать дочь в ее решении. Я говорил о тех двух годах, что она отдала балету, и заставил ее ответить на вопрос: согласна ли она все свои мечты принести в жертву мрачному кабинету адвоката. Когда мы вышли из автобуса, я пожелал, чтобы сохранилась в ней ее нежная чувственность, несмотря на ждущие ее иски, несмотря на дежурных судей и опознание трупов.
До сих пор только я искал ее на переменах, но в тот день именно она нашла меня, желая признаться, что она в отчаянии, что не хочет поступать в университет и что не знает, как сказать родителям о своем желании стать балериной (она не понимала, что балериной будет всегда, потому что жила танцуя). Неожиданно я понял, что мне впервые предоставилась важная роль в полнометражном фильме ее жизни, и я постарался сыграть ее так, как будто сам шел на «Оскар» за лучшую роль второго плана своей жизни.
