Однако вне учебных аудиторий коэффициент интеллекта отходил на второй план, и по этой причине на переменах царили блеск персидского двора и волшебный мир киностудии. На фоне летнего великолепия плоти мало что значили подчиненные предложения, реки Европы и уравнения третьей степени. Так я и прогуливался – как и все дни до этого, – обводя дворик взором, лишенным любви, зато полным меланхолии, как вдруг заметил в углу девушку, перечитывающую свой конспект.
Ученицы, которые желали привлечь внимание, располагались в наиболее доступных взгляду местах, они раскрашивали себя в сверкающие цвета и не скупясь выставляли напоказ свои великолепные бедра, плечи, пупки и прочие мирские радости колбасного цеха. В подобные западни я не попадался, потому что если выбирать между девчонкой сногсшибательной и неотразимой и девочкой строгой и сдержанной, то я всегда предпочитал последнюю. Хотя должен признать, что строгие и сдержанные всегда предпочитали парней сногсшибательных и неотразимых. Но в то время я верил: то, что не дала мне природа, выложит передо мной «Трена», и я предался мечтательному созерцанию.
Поначалу я только смотрел на нее и, увлекаемый собственным воображением, был убежден, что и она также бросает искоса на меня страстные взгляды; но вскоре я сдался перед очарованием, которое под тутовыми деревьями источала ее фигура, напомнившая мне романтические литографии и полотна Эдгара Дега [62]. По ее непостижимой манере ставить ногу я предположил, что наверняка она классическая балерина, ведь было невозможно догадаться, где у ее тела точка опоры, то есть где у ее ножки кочка и шпора. Ни одна девочка не передвигалась так элегантно, как она, – словно плывя по той самой поверхности, по которой мы, обычные существа, всего лишь топаем ногами. Нет, ей не нужно было прибегать, как другим ученицам, к кокетству, и я вспоминаю ее в оранжевом платье, иногда в зеленом и совсем редко в желтом, так, наверно, одеваются феи леса светлого и разноцветного.
Однажды вечером мы случайно встретились на остановке автобуса 59-го маршрута и она одарила меня первой, озорной улыбкой, которую я храню в памяти. Несомненно, она знала, что я был преподавателем в «Трене» – другие мальчики и девочки здоровались со мной, – и я радостно ответил самой убийственной из моих гримас. В этот момент подошел автобус «59-б» и сердце у меня сжалось, когда я увидел, что она готова взять его на абордаж. Я ездил на «59-а», потому что «59-б» не доезжал нескольких километров до моего дома, но после такого волшебного мгновения я уже не мог отступить, и потому влез в тот автобус желания [63].
По дороге мы болтали, смеялись и шутили о вступительном экзамене, не отдавая себе отчета, что шутить на эту тему было сродни тому, чтобы праздновать День Матери в присутствии круглой сироты. Сколько желающих было поступать на факультет гуманитарных наук Католического университета? Правда, что на одно место было десять претендентов? Какой минимальный проходной балл будет в 1979 году? Я не посещал никакой академии, когда поступал в университет, и не знал, что среди студентов академии свирепствует разновидность зубрежки с признаками
Автобус находился еще слишком далеко от моего дома, но когда я увидел, что она собирается бросить швартовы, то я бросился за ней, чтобы по максимуму насладиться ее восхитительным обществом. Я уже прямо-таки грезил ею, и мне с трудом верилось, что я сейчас касаюсь ее одежды и вдыхаю ласкающий ее воздух, как если бы это предвещало неизбежную нежность. Мы шли несколько минут, и все это время я безуспешно пытался перевести разговор на темы более задушевные и личные, но она хотела только знать, как я готовился к вступительным экзаменам, как переборол страх перед вступительными экзаменами и как сдал вступительные экзамены. Вот так я и подошел к ее дому в убеждении: если чем я и был привлекателен для нее, так это тем, что когда-то сдал эти злополучные вступительные экзамены.
