– Мы напомнили ему? – смущенно спросил я.
– Да, я была там, и все было в точности как в фильме. Огни, музыка и он… Ах, это было потрясно! – заключила Алехандра вздыхая.
Однажды я прочитал, что все в жизни есть не так, как оно происходит на самом деле, а так, как мы вспоминаем об этом [116], и Алехандра доказывала мне, что все могло быть и так, как мы себе насочиняем. По правде сказать, россказни о гринго были желанием всеобщим, ведь хвастуны таким образом оправдывали свои дурацкие падения. А девчонки могли помечтать о том, как они возвращают бедняжке гринго веру в самого себя, ведь женщин ничто так не привлекает, как высокие и неотразимые блондины, да еще и с проблемами. У меня, по крайней мере, проблемы были, но не было, как я догадывался, кое-чего еще, без чего нельзя девчонок свести с ума.
Алехандра сводила меня с ума своими бесконечно длинными патлами, из-за приходящего мне в голову кондитерского сходства так и хочется сказать «патлокой». Я был очарован и ее тонюсенькими, почти невидимыми лодыжками, которые держали, однако, весьма массивные части тела, заставлявшие меня восхищаться ими не менее, чем и тонкими. И наконец, меня приводил в трепет обильный макияж на ее щеках, оставлявший, когда мы прощались, на моих губах терзающее душу ощущение девочки-вампирки и восхитительный вкус благословенной пудры. Ничего больше добавить не могу, потому что не знаю, было ли что-то общее у нас, да и знать не хочу. По правде говоря, мне вполне хватало наслаждаться фантазиями о той невероятной жизни, какую только может навеять нам общество женщины, почитаемой нами как недостижимая мечта.
Мне не стоило чрезмерных усилий выносить состояние умиротворенной двойственности, ведь безответно влюбленные всегда бродят где-то между миром реальным и миром воображаемым. И в моем случае единственным отличием от этого было то, что благодаря Алехандре я жил одной ногой на облаках, а другой – на роликах.
Месяцы для меня тянулись лениво и болезненно, разбавленные катанием на роликах как по области чувственной, так и по заасфальтированной. Мои родители не понимали, как я мог заниматься спортом, который страшил меня, которому я не способен был обучиться и который к тому же был для меня каторжным трудом. «Когда же ты наконец влюбишься и перестанешь играть, словно дитя малое», – корила меня мама, а я смотрел на нее с печальной растерянностью неприкаянных привидений.
В середине июля прибыли мои ролики из Майами. Я ждал их больше трех месяцев, и вот наконец они были у меня в руках: черные, с ярко-красными колесиками, они лежали внутри футляра, который походил на чехол для изящных теннисных ракеток. Всякий, кто увидел бы меня с таким чемоданчиком на плече, ни на миг не усомнился бы в том, что я несу в нем ролики последней модели, и, возможно, даже подумал бы, что я отлично ими владею. Поэтому я со всей роллерной экипировкой и махнул в академию: ведь порой не важно, кто ты есть на самом деле, но важно, каким тебя видят окружающие.
Алехандра одной из первых клюнула на крючок и так захвалила мою обновку, что даже я испытал ревность к этой куче хлама, который был «роскошным», «изящным», «суперским» и «all american».
– Ты разве тоже катаешься на роликах? – спросила она меня улыбаясь. – Никогда не видела тебя на коньках.
Мне бы признаться, что я только начинаю, что просто ненавижу ролики и что занимаюсь этим лишь ради нее, но страх потерять ее заставил меня, словно политика, соврать:
– Видишь ли, мне нужно побольше пространства. Там, где много народу, я не могу выполнить ни пируэтов, ни прыжков, не могу разогнаться как следует.
– Нет, мне определенно надо видеть, как ты катаешься, – ответила она, и в глазах ее запрыгали разноцветные звездочки. – Давай завтра встретимся у эстрады в Мирафлорес, там вечером по пятницам никого не бывает, а? – И она ушла, не заметив, что прощальный поцелуй обозначил неравноценный обмен макияжем.
И, как всегда, единственным вариантом у меня было обратиться за советом к Роберто, моему старому другу со времен волейбольных вечеров в «Реджина Пасис», сокурснику по Католическому университету, коллеге по «Трене» и моему оруженосцу по части сердечных дел. Если кто и знал, сколько раз я опростоволосился, то только мои волосы. Все дело было в том, что царство Роберто было не от мира сего [117]: невозмутимо, словно монах-буддист, он выслушал меня, поразмыслил пару секунд и заверил, что проблем никаких нет, что после работы мы сходим в кино на «Роллер-буги» («чтобы посмотреть, как на этом всем кататься», – сказал он), а на следующий день придем к эстраде-ракушке в Мирафлорес на два часа раньше («чтобы научиться кататься», – закончил он).
