Кое-кому, например Сантьяго, удавалось сходить на одиннадцать выпускных вечеров в один год, в период между выпускными в коллежах «Гранд Слам» и «Копа Перу», в то время как мне не выпадало счастья попасть даже на один-единственный утренник в детском саду «Перес Аранибар».
Поэтому я направил все свои усилия на то, чтобы меня пригласили до декабря месяца, впрочем, для начала было бы неплохо, чтобы нашлась какая-нибудь девчонка, которая вдруг захотела бы пойти со мной. Хотя, по правде говоря, я был бы рад первой встречной, пусть даже если бы она искала лишь способа поразвлечься за мой счет или просто использовать меня в своих целях. Но, к сожалению, столь утонченные и роковые женщины встречаются разве что в телесериалах и плохих мексиканских фильмах.
В первые недели занятий я встревал во все компании, в которых общались мои ученицы, думая, что таким образом заполучу приглашение на выпускной через какую-нибудь подружку моих подопечных. Было начало октября, и ранние птахи, чтобы никто их не опередил, уже поспешили пригласить преподавателей, которые больше им нравились. Одно из двух: либо я никому не нравился, либо я нравился только самым ленивым. Я предпочитал быть оптимистом.
Мне не составило труда заметить, что учащиеся в «Трене» девушки делились на две большие группы: на тех, кто как угорелый вылетал из коллежа, чтобы принарядиться, сделать макияж и заявиться во всем великолепии в академию, и на тех, кто ходил на занятия в школьной форме со строгим выражением лица и с заплетенными в косичку волосами. И в то время как одни казались мне самонадеянными и неестественными, другие выглядели в моих глазах бесхитростными и намного более уверенными в самих себе. Меня привлекали вторые, потому что я догадывался, что только девочка с яркой индивидуальностью и без грамма заносчивости могла пригласить меня на свой выпускной.
Так что я обратил свой взор на Марию де лас Ньевес [123], очень милую блондиночку, собиравшуюся поступать в университет Лимы, всегда улыбавшуюся мне с первой парты в левом ряду. Мария де лас Ньевес была девушкой изысканной красоты, и я терялся при виде того, как пряди ее челки золотом украшали бархатистые брови. Какой-то лазурный свет переливался в ее глазах, а ее величественный и круглый носик заставлял меня млеть от восхищения. Да все в Марии де лас Ньевес вызывало во мне восторг. Даже ее подружки.
Бегония – вечно трезвонящий бубенчик, чем и нравилась мне, впрочем, шутки у нее были дурные. Ана Лусиа, наоборот, – более хитрая и приземленная, чем Бегония и Мария де лас Ньевес. Ее лицо было не просто зеркалом, а историей души, души, которая застывала тревожной улыбкой на ее лице и которая тем не менее по капелькам сочилась из ее глаз, полируя их грустью. Общего у Аны Лусии, Бегонии и Марии де лас Ньевес было немного: значок коллежа Святой Урсулы, отсутствие пары для выпускного вечера и я, готовый пойти на вечер с любой из них.
Ана Лусиа порвала со своим возлюбленным, Марии де лас Ньевес никто не нравился, а Бегония не знала, кого пригласить. Выпускной застал всех троих в не лучший для них момент, и они должны были без лишних раздумий срочно искать себе пару. Это и был мой шанс, но над подобным вариантом девушки, впрочем, не задумывались всерьез.
– Какой ужас! Меньше двух месяцев до выпускного, а мы не пригласили никого, – отчаивались они.
– Ну, на крайний случай есть друзья, – прозрачно намекал я.
– Есть, но только на крайний случай, – отвечали они.
Ни Бегония, ни Ана Лусиа не были моими ученицами, поэтому я лелеял слабую надежду, что меня пригласит Мария де лас Ньевес. И на занятиях я блистал талантами, проявляя перед ней все свое чувство юмора, но с Марией де лас Ньевес ничего не проходило: ни шутки, ни прибаутки, ни передразнивания, ни каламбуры, ни карикатуры – словом, все то, что составляло непременную часть моего чувства любви. Это было несправедливо: интроверты, трагические личности, жертвы от рождения и меланхолики, к несчастью, толпами привлекали ее, как будто вокруг было мало красавцев, богачей, спортсменов и просто интересных людей той непостижимой категории, которая обычных мужчин так сильно приводит в недоумение, а очаровательных женщин так сильно восхищает.
Но жизнь, как поется в песне, «дает и забирает, забирает и дает» [124], и вот однажды на перемене, приправленной тоской по случаю очередной осечки, ко мне подошла, вся дрожа, Бегония и спросила, не буду ли я так добр пойти с ней на ее выпускной. Тишина. Тишайшая тишина. Ангел пролетел, второй пролетел, и, наконец, третий отвесил мне оплеуху своей гитарой.
– Ты и вправду хочешь, чтобы я пошел с тобой на выпускной? – недоверчиво спросил я.
– Почему ты заставляешь себя упрашивать? – запинаясь, сказала она. – Ты не можешь?
