Первые два круга Роберто сделал на небольшой скорости, тормозя на поворотах и давая мне возможность насладиться всем великолепием Алехандры. В моих дрожащих от благоговения руках ее талия превращалась в кувшин моих фантазий, как если бы влюбленный гончар придавал форму самым сокровенным и постыдным своим грезам. Плотная талия Алехандры менялась с каждым поворотом, и вдруг этот изящный кувшин стал мягким хлебом, который благодаря чуду моих мирских прикосновений превращался в плоть – ну прямо евхаристия земная. Роберто был прав: катание на роликах – это чистая физика, потому что скорость изменяла агрегатное состояние тела.
И от любовной кинетической энергии первых двух разворотов мы перешли к кинематической энергии в третьем повороте и к механической в четвертом, и полученная таким образом синергия [121] грозила обрушиться на меня другими энергиями, еще более страшными. И мое тело, которое ранее было твердым, перешло уже из жидкого состояния в газообразное.
Должна ли любовь быть сильнее головокружения? Правда, что любовь придает равновесие нашей жизни? Почему же на меня тогда навалилось столько сомнений и страхов, почему меня терзали тошнота и обмороки? Больше всего в этом мире я хотел сжимать, как я и сжимал, талию Алехандры, но подобная страсть бросила меня в атаку на ветряные мельницы, вовлекла в этот нелепый бег, который не имел ничего общего с химией.
Меланхолия и огорчения, присущие рыцарю печального образа, прикончили бы меня, не отвергни я вовремя фильмы о роликах и всю эту тьму-тьмущую его прославленных потомков [122]. Я был не Дон Кихотом из Ламанчи, а идиотом из Мирафлорес, из раковины-эстрады.
Мы, наверно, пошли на шестой круг, когда я понял, что истинная любовь должна быть исключительно чувством благородным и бескорыстным, и так как бескорыстия всегда во мне было хоть отрывай, я и оторвался, этим бескорыстием полн, от Алехандры… со всем державшимся за меня хвостом паровозика. Луна отражалась в море, а крутые берега вырисовывались черным пятном на фоне усеянного звездами небосвода. В общем, я разбился в лепешку.
Потом, в больнице, я пообещал маме никогда больше не вставать на ролики и подарил злосчастные коньки моему преданному Роберто. Что касается Алехандры, то у меня живы в памяти ощущения ее изменчивой талии, ее благоухающих развевающихся волос, меня захлестывает ностальгия, едва я вспоминаю, как она обнимала меня, когда я целовал ее напудренную щечку. Я мучаюсь только тогда, когда думаю о том, как катился на роликах тот распоследний болван, и спрашиваю себя, почему я так и не смог поехать, как он. Или это не было физикой в чистом виде?
Поскольку клин клином вышибают, то в 1981 год я возложил все свои надежды на курс в «Трене», который начинался в сентябре, ведь сентябрьские курсистки еще учатся в коллеже, а мне сказали, что учащиеся коллежа просто помирают от любви к преподавателям «Трены». И так как большинство преподавателей уже помирало от любви к учащимся в коллеже девчонкам, то смертность на курсе обещала быть очень высокой.
Зачисленным в сентябре оставалось еще так далеко до мартовских вступительных экзаменов, что первые дни своего пребывания в академии они использовали на то, чтобы заново пройти материал средней школы и усвоить то, что проходили за пять последних лет в коллеже, без нервов, без спешки, без ночных кошмаров. Все эти удовольствия еще дадут о себе знать накануне неизбежных экзаменов, но, по крайней мере, до декабря учащиеся спокойно могли сосредоточиться на учебе и на поиске пары для выпускного вечера.
Одной из подлинно перуанских традиций является бал, которым школьники празднуют окончание средней школы: живой стереофонический оркестр, новые элегантные платья, объяснения в любви с похоронным видом и дрожащие орхидеи, гнездящиеся на кружевах платьев. Как в кино. Правда, гринго придумали выпускные вечера еще раньше, а то мы бы уж дали всем прикурить. Перуанский Выпуск или Выпускной Перу? Как знать.
Быть приглашенным на выпускной было главной честью, которой ты мог удостоиться, и одновременно несомненным признаком победы над женским сердцем, ведь говорят, что перуанка, когда приглашает, целует всерьез. Каждый год я спал и видел, что какая-нибудь красивая ученица попросит меня пойти с ней на ее выпускной, и я, терзаемый любовными мыслями, купался в своих фантазиях. В мою пользу было то, что редкий преподаватель не получал хотя бы одного приглашения, а против – то, что я был, должно быть, редчайшим неудачником из всех преподавателей «Трены».
