Театр и театр! Опускается занавес – прерывается смысл жизни.
Попробуйте на мгновение представить жизнь без театра – вы услышите трупный запах смерти красоты и увидите черный ужас на веки осиротевшей жизни.
И напротив – бодро и весело взгляните подкрашенными глазами арлекина на жизнь, как на единый театр, и перед вами шумно закружится карусель красоты жизни в ярко-цветных блестках творческих ценностей, и, опьяненные очарованием, вы глубже поймете идеал Н. Н. Евреинова:
«Моя заветная мечта – облечь жизнь в праздничные одежды, стать портным Ее Величества Госпожи Жизни – вот карьера, завиднее которой я не знаю».
О, стать портным жизни, не слишком-ли это скромная карьера для мощных размахов вольного короля.
Если сам Бог создал Н. Евреинова Режиссером Ее Величества Госпожи Жизни, то нам-ли чутким и жаждующим чудес не преклониться перед величием божественной мудрости. Нам-ли, талантливым «актерам для себя», возрожденным в эпоху Евреинова, не осталось стать под благословение помазанного на царство Режиссера-Поэта Жизни Н. Н. Евреинова, чтобы начать творить живую сказку на сцене жизни.
Творить вольно-мудро-ярко-сознательно, созерцая каждый свой жест во имя красоты смысла преображения.
Я не знаю солнца ярче, чем вольная жизнь; не знаю юноцветистей радуги, чем вольная душа; не знаю ветра буйнее, чем вольное творчество.
И в то время, как огненно-страстный Н. Евреинов, с фантастической искренностью истинного пророка проповедует религию «Театра, как такового», из какого-то обиженного угла, кто-то обиженный замогильно читает, как по покойнику, об отрицании театра, будто сегодня лишенному своего внутреннего оправдания.
Но едва эта «отходная» жалкого читальщика доходит до глубинного, чуткого внимания Н. Евреинова, как последний со всем своим неиссякаемым жаром верующего сердца, со всей своей идеологией универсально-образованного теоретика театра, с пафосом мудрого жреца декламирует:
«Гори, Театр, гори, испепеляйся! Я лобзаю самый пепел твой, потому что из него, подобно Фениксу, ты возрождаешься каждый раз все прекраснее и прекраснее.
Благословляю Айхенвальда-поджигателя и всех присных его, всех тех, кто способствует преображению самого кладезя преображений.
Я не боюсь за кладезь! – на дне его неусыхающий, неизсякаемый источник! Из крови наших жил его живительная влага! и она ищет состязания с огнем! ей любо проявлять свою извечную мощь! ей любо время от времени сливаться с самим огнем мысли, чтобы вкупе с ним взвиваться потом кипящим фонтаном, в радуге которого все призрачные краски, в горячих брызгах которого все исцеление охладевших мечтателей» («Театр для себя»).
А когда и после этой на восходе солнца молитвы скептики-критики не только продолжают свою забавную идею отрицания театра, но, увлекшись собой, отрицают и самоё театральность, то Н. Евреинову остается спокойно улыбаться, вспоминая великолепную маркизу де-Помпадур и ее знаменитое изречение: «у всех геометров глупый вид».
«И правда! – что могли смыслить „геометры“ во всех этих восхитительных маскарадах и интимных спектаклях замка Ла-Сель, где маркиза де-Помпадур выступала в очаровании костюма Ночи, усыпанной мириадами звезд?»
И Н. Евреинов тонко-иронически понимает весь ужас положения всех Айхенвальдов и Овсянико-Куликовских, которым, побывав в «Художественном Театре» можно (неизбежно) было приняться за сочинение «Отрицания театра».
Известно, что еще зимой 1913 г. (роковой год) в Москве на нескольких публичных диспутах об отрицании театра было выработано столь солидарное мнение диспутантов, что «Художественному театру» пора давно было вывесить огромную вывеску с огромными золотыми словами «Торговый дом художественной промышленности», с запиской на дверях «нужны мальчики». (Это в Студию).
Но естественное банкротство московского «Художественного театра» (этой единственной солидной фирмы, по мнению «верхних торговых рядов») только подкрепило хорошую русскую пословицу «что посеешь, то и пожнешь» – это с одной стороны, а с другой положило основание смешной идеи об отрицании театра.
Недаром-же отрицателям, этим «геометрам с глупым видом», никак не могла влететь в квадратную голову (хоть-бы случайно) простая истина о том, что всякий театр, а тем более с «художественной» претензией, лишенный яркой театральности – погибает, как тело без души, как растение без солнца, как любовь без ответа.
Ведь только могучему «чувству театральности обязан своим происхождением театр, а не наоборот – пишет Н. Евреинов – и то, что данный театр не нужен, говорит лишь о том, что нужен другой».
Если театр – храм и театральность – религия, во имя которой собираются верующие для созерцания иной правды на земле, – нет другого назначения театра, как познания сущности его безбрежного очарования, как постижения великих тайн преображения.
Разве не тысячелетия создали театр – этот «бессмертный соблазн, вечное упоение разгоряченной фантазии, вечное оправдание самых несбыточных грез!» («Театр для себя»).
И вдруг жалкий жест нигилиста против Бога – «отрицание театра» – писк мыши против симфонии стихийной воли человечества.
