Когда Гисмонда поняла, что отец знает о ее тайне, она так огорчилась, что даже не надо описывать, но вершиной ее боли, разрывающей сердце, была мысль о гибели того, кого она так любила. Она была готова немедленно умереть. Хотя она уже приготовилась расстаться с жизнью, однако, не изменившись в лице и не проронив и слезинки, она очень твердо ответила: «Отец, раз Фортуне было угодно, чтобы вы узнали то, что я хотела скрыть от вас, я не буду вас просить и умолять ни о чем, кроме того, чтобы вы даровали прощение и жизнь тому, которому вы угрожаете смертью, взяв взамен мою собственную жизнь. Ведь, если вы сделаете с ним то, о чем говорите, я не буду умолять вас о прощении, поскольку я не захочу жить без него, и вы его смертью положите конец моим дням. Но в том, что заставило вас так разгневаться на нас, виноваты вы сами, ведь вы сотворены из плоти, и дочь свою вы породили тоже из плоти, а вовсе не из камня и не из железа. Я должна вам напомнить, при всей вашей старости, что чувственность терзает молодых людей, живущих праздно и в роскоши, и ее иглы трудно миновать. И поскольку я увидела, что вы решили не выдавать меня больше замуж, чувствуя в себе молодость и привлекательность, я влюбилась в этого мужчину. Лишь после долгих размышлений я позволила своему сердцу то, что оно хотело. Сперва я внимательно изучила его нравы, и пришла к выводу, что он совершенен во всех добродетелях более, чем кто-либо другой из ваших придворных. Вы сами это знаете, ведь вы его воспитали. А что есть благородство, если не добродетель? Она происходит не от крови или плоти. У вас нет никакой причины говорить, что я полюбила самого неблагородного из ваших придворных, и нет причины гневаться на нас, если вспомнить вашу вину. Но эта великая кара, про которую вы говорите, должна пасть не на него, ведь это было бы ошибочно и несправедливо, а на меня, так как это я уговорила его, совсем не помышлявшего ни о чем. Что же он должен был сделать? Ведь было бы очень низко отказать такой высокородной даме. Таким образом, вы должны пощадить его, а не меня».