Затем та, которую назвали его женой, сказала, что не хочет называться вдовой этого гнилого старикашки, даже не вспомнившего о ней перед смертью; она была готова поклясться, что и дети не от него; так что отныне брачный договор она расторгает.
— А что сказано в договоре? — спросил я.
Мать ответила:
— Брачный договор, составленный мною, когда моя дочка вышла замуж за этого мерзавца, заключался вот в чем... хотя, чтобы вам всё объяснить, придется начать издалека. Жила я в селении Дуэньяс[294] в шести лигах отсюда, и было у меня три дочки от троих разных отцов. По самому здравому предположению, ими были монах, аббат и священник, ибо я всё лучшее всегда отдавала Церкви. Я переселилась в этот город, чтобы бежать от слухов, которыми захолустные местечки всегда полнятся. Все меня называли церковной вдовушкой, ибо по грехам моим все трое скончались. Хоть на их место и заступили другие, но были это люди малого достатка и еще меньшего почета, к тому же, не удовольствовавшись взрослой овцой, повадились они ходить за малыми и нежными овечками. Уразумев неминуемую опасность (а также то, что былого довольства уже не вернуть), я сказала «хватит» и переселилась сюда, где поднялась такая молва о моих дочках, что ухажеры к ним слетались, как мухи на мед. А из числа оных никого я так не ценю, как лиц духовного звания, ибо это народ, умеющий хранить тайны, богатый, домовитый и терпеливый.
Однажды в числе других пришел просить подаяния монах из обители святого Лазаря, которому сия девица так пришлась по нраву, что он по святости и простоте своей попросил у меня ее руки и сердца. Я согласилась отдать ее замуж при следующих условиях:
Во-первых, он обязуется содержать наше хозяйство, а то, что мы заработаем сами, либо потратим на тряпки, либо отложим впрок. Во-вторых, если моей дочке захочется завести себе какого-нибудь сослужителя, поскольку жених в церковных делах уже слаб, то он будет молчать об этом, как молчат прихожане на мессе. В-третьих: всех рожденных ею детей он будет считать за своих собственных и впоследствии завещает им всё, чем владеет и будет владеть; а если она останется бездетной, то сделает ее своей законной наследницей. В-четвертых: он не будет входить в дом, если увидит на подоконнике кувшин, котел или другую посуду; это будет знак, что сейчас его место занято. В-пятых: если он будет дома и туда придет кто-нибудь другой, то пусть спрячется там, где мы укажем, пока оный не удалится. В-шестых, и в-последних: пусть приводит дважды в неделю кого-нибудь из друзей или знакомых, способного за собственный кошт устроить нам славную пирушку.
— На этих-то условиях, — продолжила она, — и принес этот несчастный клятву моей дочери, а она — ему. Для заключения брака священник не понадобился — он сказал нам, что это не обязательно, ибо главное в супружестве — единство в желаниях и согласие в стремлениях.
Я немало перепугался от того, что мне наговорила эта вторая Селестина[295], а особенно — от условий, на которых она выдала свою дочку замуж. Я растерялся и не знал, что сказать, но они сами проложили дорогу моей страсти, ибо вдовушка обняла меня за шею и изрекла:
— Если б у этого ничтожества был такой же ангельский лик, как у вас, я бы его полюбила.
И с этими словами она поцеловала меня. От поцелуя у меня внутри загорелось бог знает что и стало меня сжигать заживо. Я сказал ей, что ежели она желает перестать быть вдовой и принять меня в мужья, то я соблюду не только те условия, на которые подписался старик, но и любые, какие она пожелает прибавить. Удовольствовавшись тем, она сказала, что хочет лишь того, чтобы я отдал им всё, что находится в обители, а уж они это сберегут. Я согласился, но лишь потому, что намеревался припрятать денег на черный день.
Бракосочетание назначили на утро, а вечером приехала повозка, в которой они вывезли всё до последнего гвоздя, не пощадив ни напрестольной пелены, ни облачения святого. Я втюрился по уши и потому отдал бы и птицу Феникс вместе с водами Стикса, если б они о том попросили. Оставили мне одну только дерюгу, чтобы валяться на ней подобно псу.
Когда моя будущая супруга, приехавшая вместе с повозкой, увидела, что денег нет, то весьма рассердилась, ибо старик говорил ей, что деньги у него есть, только вот не сказал, где именно. Она спросила меня, знаю ли я, где спрятан клад; я ответил, что нет. Она, хитрюга, схватила меня за руку и потащила искать; мы излазили все закоулки и тайники в обители, не обойдя стороной и основание алтаря; увидев, что его недавно двигали, она заподозрила недоброе. Обняв и поцеловав меня, она сказала:
— Милый, скажи, где денежки, и мы сможем устроить веселую свадьбу.
Я продолжал твердить, что о деньгах ничего не знаю; она снова взяла меня за руку и повела гулять вокруг обители, всё время глядя мне прямо в лицо. Когда мы дошли до места, где был зарыт клад, я невольно отвел глаза и глянул в ту сторону. Она позвала мать и велела ей искать под камнем, куда я спрятал клад; там-то они и нашли деньги, а я — погибель. Я притворился, что ничего не знаю, и сказал:
