И после того как все эти мысли промелькнут у меня в голове, я собираюсь выстирать рубашку. Но только я хочу приступить к этому, как вселяется в меня какой-то дух противоречия, который внушает мне, что он говорит от имени благоразумия и ума, и шепчет: «Прежде всего получится расход на воду и мыло. И рабыня, если она будет трудиться больше, то и есть будет больше. Мыло — это ведь нура, а нура разъедает ткань одещды и изнашивает шелк. Одежда все время находится в опасности, пока она не идет на отбелку и катанье; затем, когда ее вывешивают на веревке, она непрерывно подвергается всяким рывкам, дерганью, разрывам от зацепок». В день стирки мне неизбежно придется сидеть дома, а раз я буду сидеть дома, значит, откроется путь для всяких расходов и страстей. Выстиранную одежду необходимо катать, и если мы будем катать дома, то мы ее порвем, а если мы отдадим ее отбельщику, то это будет расход на расход, иногда же при этом ее может постигнуть какая-нибудь неприятность, что еще хуже. Далее, всякий раз, когда я сижу дома, мои должники распускают обо мне слухи и призывают на мою голову всяческие болезни и несчастия, ибо в такое время в них сильнее, чем раньше, пробуждается испорченность, недобросовестность и жадность. И вот когда я надену рубашку, чистую, красивую, сухую и приятную, то тогда станут виднее на моем теле грязь и волосатость, а до стирки все это соединялось вместе, одно к одному, но когда я таким образом разделю их, то обнаружу то, что раньше не было видно, и мне придется обращать внимание на то, на что я раньше не обращал никакого внимания. Тогда придется отправиться в баню. Но если я пойду в баню, то это уж будет тяжкий расход, к этому надо добавить еще и то, что я рискую там одеждой. У меня молодая, красивая жена, и вот когда она увидит, что я удалил мазью волосы на теле, помыл голову и надел чистые одежды, то она со своей стороны встретит меня надушенной, одетой в лучшие свои платья и с вызывающим видом предстанет предо мной. А я ведь самец, а самцу, когда возбудится, ничто уже не помешает потерять голову, и когда я захочу совокупиться с ней и она увидит мою страсть, тут она и начнет несчетно сыпать на меня свои требования. Затем нам понадобится нагревать воду. Хуже же всего этого, что она забеременеет и ей понадобится кормилица. И одолеют нас тогда трудности, каким не будет предела».
Было много и других обстоятельств, часть которых забыл Ахмад, а другую часть я сам.
Этот самый Абу Саид при своей скупости был самым самолюбивым из людей и самым обидчивым. Дело у него в этом отношении заходило далеко, а как далеко, видно из следующего.
Ходил он к одному человеку из племени Сакиф, чтобы взыскать с него тысячу динаров, срок уплаты которых истек. Иной раз он так долго засиживался у должника, что наступало время обеда и он обедал у него, но при этом не переставал требовать с него долг. Когда он увидел, что проволочкам нет конца, то однажды, сидя у того должника за столом, сказал:
— С этих денег зекат уже уплачен. Ведь когда мы выпускали эти деньги из наших рук, то наперед знали, что это повлечет за собой потери и долгие споры и что эти деньги превратятся даже в наследство после тебя. Затем мы согласились ради тебя на малую прибыль, ибо думали, что ты исправный плательщик, и если бы не это, мы бы не довольствовались такою малою выгодою. И если эти деньги согласно условию должны быть возвращены через год — потом я по своей доброте при взыскании мог бы дать тебе льготу в один месяц или два,— а затем они оставались бы у меня без движения еще один месяц или два, пока я не нашел бы такого, как ты, другого заемщика, то за все это время не было бы прироста и это шло бы за мой счет. Для такого, как ты, должно быть достаточно и немногих слов: но я вот долго требую с тебя и ты долго оставляешь мои требования без внимания.
Говоря все это, он не прекращал еды.
Обратился тогда к нему присутствующий при этом другой сакифит и намекнул ему, что если бы он хотел взыскать деньги, как полагается, то это должно было бы произойти в мечети, а не в таком месте, где он сидит за обедом. Тотчас же Абу Саид прекратил еду, кровь ударила ему в лицо, и посмотрел он на этого сакифита, как рассвирепевший верблюд, а самого его трясло от гнева, а затем повернулся к нему и сказал:
— Да не будет у тебя матери! Я по своему благоразумию брал себе приправу прямо из частично вкопанного в землю кувшина с уксусом, пока он не истлел, я люблю богатство в той же мере,как ненавижу бедность, ненавижу же я бедность постольку,поскольку я гнушаюсь терпеть унижение. Ты намекаешь мне, да не будет у тебя матери, что я зарюсь на его обед. Клянусь Аллахом, ведь ел я с ним лишь для того, чтобы он устыдился перед святостью совместной трапезы и чтобы его благородство побудило бы его ускорить наше дело.
