Он пошел прочь пошатываясь, а приятели так и остались ни с чем[147].
Один нубиец пришел к другому и попросил у него взаймы пиастр.
Тот дал ему две монеты по двадцать парасов, потому что в пиастре как раз сорок парасов. Но когда пришел срок возвращать долг, второй нубиец принес первому не две монеты по двадцать парасов, а пиастр.
— Нет, — сказал первый нубиец. — Я дал тебе две монеты по двадцать парасов, вот и верни мне две монеты.
— Но ведь в пиастре ровно сорок парасов*!
— Нет и нет! Взял две монеты — верни две монеты! Слово за слово, сначала поспорили, потом чуть не подрались. И решили оба идти к судье-кади, чтобы он их рассудил.
Долго бился с ними кади, пока уразумел, в чем дело. Еще дольше пытался примирить спорщиков. Наконец вышел из терпения, взял у второго нубийца пиастр, а первому отдал две монеты по двадцать парасов из своего кошелька.
— Теперь ты доволен? — спросил кади.
— Слава Аллаху! — воскликнул первый нубиец. — Наш кади — золотой человек, справедливый. А главное — умеет считать!
Когда ходжа был в Сиврихисаре кази, пришли к нему красавицы. Вот одна и говорит:
— Эфенди, я заказала этой женщине сплести обыкновенную бечеву, а она начала прясть тонкие-претонкие нитки, вроде моих волос. Если она будет делать так, я отказываюсь от уговора; пусть она вернет мне деньги.
Так говоря, она кокетливо приоткрывала лицо и показывала ходже пряди своих волос.
Ходжа, в смущении призывая имя Аллаха, обернулся к другой женщине и спросил:
— Что ты скажешь на это?
А та, придав своему голосу дрожь и волнение, с жаром, как будто от гнева, отвечала:
— У нас уговор был насчет обыкновенных веревок для белья, толщиной вот с мой палец, и вовсе не требовалось плести веревки толщиной в кисть моей руки, — говорила она и, чтобы доказать свою правоту, показала белоснежную руку...
Бедный ходжа остановил ее и, оглядев обеих с ног до головы, сказал, улыбаясь:
— Ну, девочки, столкуйтесь как-нибудь между собой. Ты, — продолжал он, обращаясь к ответчице, — немного толще пряди; только не натягивай так сильно, чтобы не надорвалось сердце вашего ходжи, как это только что было.
Красавицы засмеялись и ушли.
Рассказывают, что Джафар Бармакид однажды вечером разделял с ар-Рашидом[148] трапезу и ар-Рашид сказал ему:
— О Джафар, до меня дошло, что ты купил такую-то невольницу, а я уже давно стремлюсь купить ее, так как она прекрасна до предела и мое сердце занято любовью к ней. Продай мне ее.
— Я ее не продам, о повелитель правоверных, — ответил Джафар.
— Ну так подари мне ее, — молвил ар-Рашид. И Джафар сказал:
— Не подарю!
И тогда ар-Рашид воскликнул:
— Если ты не продашь мне невольницу или не подаришь мне ее, Зубейда трижды разведена[149] со мной! И Джафар сказал:
— Моя жена трижды разведена со мной, если я тебе продам эту невольницу или подарю ее тебе!
А потом они опомнились от хмеля и поняли, что попали в великое дело, и были бессильны придумать какую-нибудь хитрость, и ар-Рашид воскликнул:
— Вот происшествие, для которого не пригодится никто, кроме Абу-Юсуфа![150]
И его потребовали, а это было в полночь, и, когда посланный пришел, Абу-Юсуф поднялся, испуганный, и сказал про себя:
«Меня призывают в такое время только ради какого-нибудь дела, постигшего ислам!»
И он поспешно вышел и сел на мула и сказал своему слуге:
— Возьми с собой торбу; может быть, мул не получил весь свой корм, и, когда мы приедем в халифский дворец, привяжи ему торбу, и он будет есть оставшийся корм, пока я не выйду, если он не получил всего корма сегодня вечером.
И слуга отвечал:
— Слушаю и повинуюсь!
И когда Абу-Юсуф вошел к ар-Рашиду, тот встал перед ним и посадил его на ложе с собою рядом (а он не сажал с собою никого, кроме него) и сказал ему:
— Мы потребовали тебя в такое время лишь для важного дела, и оно обстоит так-то и так-то, и мы бессильны придумать какую-нибудь хитрость.
— О повелитель правоверных, — сказал Абу-Юсуф, — это дело самое легкое, какое бывает! О Джафар, — молвил он, — продай повелителю правоверных половину невольницы и подари ему половину, и вы оба исполните таким образом клятву.
Поспорили в деревне два юноши. Один говорил, что лань прыгает. «Нет, летает», — твердил другой. Спорили они, спорили — никак не могли друг друга переспорить; каждый продолжал стоять на своем. Наконец пошли они оба к судье и попросили, чтобы тот их рассудил.
— Хорошо, — сказал судья первому юноше, — когда ты видел, что лань прыгает?
— Однажды весной, — ответил тот. — Я шел по лесу и видел, как лань скакала и прыгала.
— А ты, — обратился судья к другому, — когда ты видел, что лань летала?
