Велиада - повествование, о том, как на землю, вернулось Зло во плоти, о котором за полтора десятка веков мира и благоденствия, почти все забыли…
Возбранка… Так назывался холм. Остальные холмы вокруг безымянные, и только у этого - свое собственное имя! Хотя с виду - холм самый обычный, ничего в нем особенного или приметного. Деревья на нем, как во всем лесу - высоченные, с раскидистыми кронами, смотреть снизу, кажется, что далекие макушки при порывах ветра скребут небосвод. Кустики под ними и папоротники-кочедыжники - как везде окрест. И валуны, разбросанные по склонам - светло-серые, пористые, местами замшелые, - такие же, как во всей округе, ни больше, ни меньше…
Ничем не отличался Возбраненный холм от множества других увалов, бугривших местность, но почему-то один-единственный был заповедным.
У подножья холма стояли особые, испещренные непонятными значками камни, прозванные “сторожевыми“. Старики сказывали, что надписи сии предупреждают: мол, стой, дальше ходу нету, опасно для жизни. Еще сказывали, что поперву сторожевых камней, расставленных особым образом - по сторонам света и на невидимых границах между ними - было восемь, но два под воду ушли, когда река сменила русло. И коли валуны стояли каждый на своем определенном месте, значит, расставил их кто-то думающий как человек - природе-то все равно, где север, где юг, сеет, как попало, лишь бы пустот не оставалось. Но как именовался, кем был человек, возбранивший холм да понатыкавший вокруг него сторожевых камней, не помнили старики. А, может, не знали никогда.
Многие века Возбранка хранила свою тайну. Не разглашал ее и тот, кто был к ней причастен. Простым смертным великие тайны знать не положено, говорили старики, меньше знаешь - лучше спишь. От лишних-то знаний в уме смута, в душе беспокойство, отчего, неравен час, может случиться беда непоправимая. Каждому по званию - свое. Лесорубу - топор, пахарю - плуг, а тайноведу - тайны. Таков Порядок, основа основ мира, установленный на все времена и для всех. Даже Солнце проходит по небосводу, как тому положено, строго с востока на запад, и никогда наоборот. Люди должны свято чтить Порядок, как их деды и прадеды. И коль предки обходили стороной Возбранку и назвали холм так, чтобы все было ясно без вопросов - ступай себе мимо, и не смей думать лезть на него…
Однако, как часто случается, сила слова со временем ослабевает, утрачивает свой изначальный смысл, становится пустым звуком. Ни на чем не основанный и ничем не подкрепленный запрет, повторяемый снова и снова, перестает отвращать. Так и “Возбранка“ сделалась местечковым названием, одним среди многих других. И обходили люди холм только из уважения к традиции.
В один прекрасный день, где-то в середине весны, когда тепло уже проникло во все темные уголки леса, и все живое окончательно пробудилось после зимней спячки, возле Возбраненного холма появился молодой человек, в одежде, местами потертой, но прочной, коротком, грубом плаще и высоких, непромокаемых сапогах. На боку у него висела дорожная, расшитая узорами сума, на широком поясе болтался моток веревки. На плечах он нес топор, закинув руки на длинный, изогнутый черенок. Он был самым обычным лесорубом, каких много в лесном краю.
Паренек остановился перед сторожевым камнем, обращенным к юго-западу, вгляделся в непонятные письмена и, поплевав на пальцы, потер шероховатую поверхность, отчего ряд знаков проявился более отчетливо. Пытаясь вникнуть в смысл послания из прошлого, он наморщил лоб и зашевелил губами, и даже склонил голову к плечу, будто если вывернуть шею, смысл древних буквиц станет понятней. Еще раз пробежав глазами по ровным строкам, он утратил всякий интерес к надписи. Вглядевшись в прозрачный сумрак леса на склоне холма, прислушался, обернулся назад - не следит ли кто? - и решительно шагнул вперед.
Поначалу он взбирался быстро, торопясь скрыться от мнимого наблюдателя, однако посреди склона умерил прыть, оттого что вдруг накативший холодной волной страх, заставил вспомнить об осторожности. Жуть пробрала, однако не до такой степени, чтоб поджилки затряслись, и, значит, не было повода возвращаться назад.
- Подумаешь, немножко тут погуляю, - бормотал он, как бы в свое оправдание. - Меня ж никто не видит. Да и бывал тут кто-то до меня. Вон ножик чей-то… торчит… из камня. Ничего себе! - воскликнул он, и, испугавшись своего голоса, перешел на шепот. - Как же его воткнули-то? В камень… Какую же силищу надо иметь, чтобы так вогнать?
Он прибавил ходу, не сводя глаз с длинного черена, слишком длинного для обычного ножа, и тонкого, безо всяких выемок под руку. И поскольку вбит он был до самого упора, про длину и ширину клинка оставалось только гадать.
