«Тайна раскрыта. Теперь все, что тебе нужно делать, – это продолжать рассказывать об этом. Не переставайте петь эту песню». Поддавшись усталости, сопротивляться которой у меня больше не было сил, я опустил голову и припал лбом к столу.
– Ладно, я поехал, – донесся до меня голос Сэла. – Не беспокойся, Бенито. Я обо всем позабочусь.
Я проспал шесть часов, растянувшись на кровати отца – единственном месте, где я еще мог ощутить его близость. А запах его крови все еще стоял у меня в носу. Когда я проснулся, кухня была очищена и отмыта, занавески с окна исчезли. Я достал из отцовского комода изношенные мамины шторы и повесил их на оголенную штангу. Телефон трезвонил целый день – непрерывно и пронзительно. Но я к нему не подходил. Ко мне снова приезжала полиция. Спрашивала, не заметил ли я пропажи каких-то вещей. Нет, не заметил. С виду ничего тронуто не было. Отец держал свои деньги в матрасе, а казначейские билеты – в старой коробке из-под принадлежностей для чистки обуви в гардеробной. И то и другое было на месте. Я не стал пересчитывать деньги, но коробку из гардеробной вытащил. Она все еще пахла сапожным кремом и тряпицами для полировки ботинок и была у нас столько, сколько я себя помню. Эта коробка принадлежала еще его деду, и отец часто повторял: она напоминала ему о том, что никакую работу нельзя считать ниже своего достоинства и уж тем более гнушаться ею. И что бы ему ни пришлось делать, чтобы поставить меня на ноги, он готов был ко всему. Как его дед со своим набором чистильщика обуви. «А еще я при взгляде на нее испытываю благодарность. За то, что не чищу чужую обувь», – не раз слышал я от отца. И всегда думал при этом: лучше натирать чужую обувь, чем подтирать чужой зад. Но я это мнение держал при себе.
В заветной коробке отец хранил также несколько маминых писем и свою первую пару боксерских перчаток. А еще с десяток снимков, включая одну фотографию своего отца и одну фотографию своей матери, которых он не помнил. Его отец выглядел, как и я. И как мой отец. Разве что не был таким крупным. Уголок его рта кривила недобрая ухмылка, а глаза отливали тяжелым блеском. И так же, как отцу, мне было ненавистно разглядывать лицо деда. Я нашел в коробке и свою фотографию. На снимке я сидел за пианино и играл с той непринужденностью и легкостью, которые я всегда испытывал на сиденье у любимого инструмента. Я был то священником в алтаре, то рыбаком на берегу моря, то фермером на поле. Что чувствует человек, когда точно понимает, где его место и в чем его призвание?
Да, в квартире ничего не пропало. В ней не хватало лишь одного – отца. Отца и его ружья. Как ни странно, но у отца имелось разрешение на владение оружием. Копы изъяли ружье, хотя смысла в этом не было. Отец убил и был убит. Дело закрыто. Копы подшили разрешение к рапорту и выдали мне расписку об изъятии ружья.
– Это улика. Вам вряд ли его вернут, – сказал один из них.
А я и не хотел, чтобы его возвращали. Один из офицеров поинтересовался, был ли отец тем самым Джеком Ломенто, бойцом?
А другой спросил, не я ли тот самый Бенни Ламент – парень, что играл в программе Барри Грея этой ночью. Этой ночью… Неужели это все случилось только что? За считаные часы моя жизнь свернулась, растянулась и перекрутилась, как ириска-тянучка из магазинчика на Кони-Айленд. Я пел в программе Барри Грея, танцевал с Эстер и видел смерть отца. Всего несколько часов, и я словно попал в другую вселенную.
В воскресенье утром я набрал номер Эстер, но в тот самый миг, когда на другом конце провода взяли трубку, я забыл, что собирался сказать. В замешательстве я повесил трубку и почти сразу же сообразил, что на звонок ответил Мани, и ему я мог рассказать обо всем, что случилось. Я перезвонил, и трубку снова взял он. Тон Мани источал такую воинственность, что почти вывел меня из состояния морока, и я смог ему сообщить и о смерти отца, и о том, что мне потребуется время на то, чтобы уладить его дела.
– Вы передадите Эстер? – спросил я голосом заводной куклы – глухим фальшивым голосом в пластмассовой груди.
Мани ничего не ответил, и тишина в трубке показалась мне такой мертвой, что я даже подумал, не прервалась ли связь.
– Мани?
– Я сожалею, Ламент, – хрипло откликнулся он. – Я передам ребятам.
Я повесил трубку с облегчением – оттого, что мог теперь не думать, что делать с Эстер несколько дней. По крайней мере, до похорон отца. Я был не в состоянии надолго сосредоточиться, чтобы выработать какой-то план. А он был необходим. Смертью отца вся эта история не завершилась, и предвидеть ее конец я не мог. Как, впрочем, и следующий шаг.
