– Я все-таки одновременно и мечтатель, и мыслитель. Вот эта мечтательность присутствует больше в творчестве, а что касается «мыслителя», то я абсолютно четко понимаю, чего бы мне хотелось. Например, когда я победила в Лозанне, у меня была возможность пройти стажировку в лучших западных театрах, но я отказалась уехать из Питера. Потому что в Питере у меня был свой педагог, для меня это было очень важно. А с кем бы я работала за границей? В 10 лет я попала в свой нереальный мир, мир балета, и стала совершенно взрослым человеком. Когда родители с кем-то обсуждали серьезные дела, мне было интересно находиться рядом с ними. Я вообще не любила детские игры. Всегда тянулась к взрослым разговорам. Поэтому рядом со мной были люди-менторы, которые меня подталкивали, я очень многого от них набралась. И меня что-то вело, какая-то своя интуиция. Посмотрю кассету с записями выдающихся Макаровой, Барышникова, Нуреева – и меня их танец вдохновляет, придает сил идти дальше. Я понимала, что о Мариинском театре мне даже не надо мечтать, там всё случилось автоматом. Я была принята стажёром, еще не окончив школу…
– …И сразу главные партии.
– Нет, партии пришли постепенно, я еще не была ко многому готова. То есть всё было будто авансом, даже премии.
– Ну да, в 20 лет – титул «Божественная»!
– Я прижималась к стенке и думала: как же так, вокруг такие профессионалы, а награды достаются мне. За меня боялись, думали, что я зазнаюсь и потом вдруг что-то пойдет не так.
– А шанс зазнаться был?
– Нет, я же мыслитель. (Улыбается.) Я сразу поняла, что это вообще не про меня. Я очень упорная, я всегда в работе, в труде. А потом меня многому научили обстоятельства жизни. Мое призвание мне самой не сразу открылось. Но я понимала, что мне всего надо добиваться самой. Огромную роль играет не только удача, но и поддержка тех людей, которые стали моими наставниками. Хотя здесь тоже не всё так просто. Я ведь до двадцати пяти лет всё время хотела бросить балет.
– Неожиданно!
– Мне постоянно говорили, что у меня недостаточно хорошие профессиональные данные. В конечном итоге мне стало казаться, что я состою из одних только минусов. И я начала с ними бороться, самосовершенствоваться. Сама система и менталитет в нашем театре загоняют тебя в угол, а, скажем, в Американском театре балета всё совсем иначе. Там люди нацелены на чудо, которое происходит каждый день и на каждом спектакле, – для артиста всё только со знаком плюс. И на нашем фестивале Context я стремлюсь к такой атмосфере. Здесь никто ни с кем не соревнуется, не конкурирует. Участники, занимаясь в лабораториях, лишены каких-либо страхов, прессинга. Они могут услышать комплименты не только от меня, но и от самых знаменитых современных хореографов – Ханса ван Манена, Матса Эка и так далее.
– И все эти признания звучат сейчас из уст балерины, которую поначалу даже не хотели брать в хореографическое училище!
– Если разбираться всерьез, то, возможно, я не тот человек, который должен быть в балете.
– Так, ещё одно откровение.
– То, что я делала и делаю, – это всё вопреки. Мое тело не создано для балета. Я не из актерской семьи, не из балетной. Мой отец – химик, кандидат наук, мама – химик и экономист, да и бабушка запрещала мне идти в балет, говорила, что это жутчайшая профессия, сплошная кровь. Только мама настояла, чтобы я занялась балетом. Правда, мама думала: какая прекрасная профессия, вечером станцевал – и весь следующий день свободен! Конечно, когда она начала углубляться в эту профессию, ей уже было за меня страшно и больно, и, конечно, дочку свою она стала уже по-другому оберегать, направлять, поддерживать. Но все решения я принимала сама, беря на себя ответственность. Родители всегда мне доверяли: с шести лет я одна, без взрослых, передвигалась по Санкт-Петербургу, – из Веселого Поселка, который находится на окраине Питера, добиралась до Невского проспекта.
– И родители были спокойны?
– У родителей не было выбора, потому что бабушки жили не в Питере, а сами они работали на закрытых предприятиях и днем не могли оттуда выйти. Я из каждой точки города, из каждого автомата звонила: «Мама, я доехала».
– Вот она – закалка характера, что тут говорить.
– Да, и всё это было для меня не стрессом, а нормой. А в восемнадцать лет я уже стала жить без родителей.
– У тебя прекрасный муж, семья. Это как-то влияет на творчество? Или эти линии не пересекаются?
