- Вряд ли это можно назвать рецептом. Везде, во всех обществах, есть те, кто по слабости или в силу убеждений отказались от насилия и любой борьбы вообще. Кое-где их считают находящимися под защитой волшебных сил, кое-где, как, к примеру, монахов, н под особым покровительством Бога, кое-где, - ничего такого явно не думают, даже презирают слегка, но все-таки не трогают. Нигде.
В таком случае н поздравляю. Ты, наконец, отыскала исключение. Тут трогают всех, и никто не может считать себя в безопасности, не имея зубов, когтей и наглости. Тут не скажешь, как в детстве, чур меня, не спрячешься в понарошечном "домике", не укроешься под призрачной броней. Нету никаких таких границ, понятно? Разом угодишь в придурки, и все сразу же станет еще хуже. В десять, в сто раз.
- Но ведь был тот же Христос! Он проповедовал ненасилие, но как можно назвать слабым того, к кому шли за помощьюЕ нет, не так: за Спасением?
- Ты это про того, кто обладал куда большим, чем любое мужество, пусть даже самое большое, - божественной сутью? Это было бы смешно, если бы не было ересью. Впрочем, - я, на самом деле, не верю и говорю только про то, что написано. И я знаю, что говорю. Потому что есть смысл в хороших людях и в злодеях, в серых личностях и в уродах. Даже в безмозглых идиотах есть очень большой смысл, а вот я - недопустимое по определению противоречие. Не в смысле сложной, противоречивой натуры, как говорят у нас, желая оправдать выходки какой-нибудь заслуженной и высокопоставленной сволочи, а в смысле холодильника-кипятильника или корня квадратного из минус единицы. Такого просто не должно быть, а уж наделять такую вещь душойЕ Это уж такое недоразумение, что любая вера в Бога сама по себе становится кощунством, потому что нельзя приписывать такое Всевышнему. Так что Бога все-таки нет, а потому пусть и невозможное - не существует.
Во власти какого-то мрачного вдохновения, охватившего его в эту ночь, хотя, вообще говоря, ему не было присуще испытывать какое бы то ни было вдохновение, он машинально, как воду, выпил содержимое неизвестно откуда взявшегося широкого бокала изысканно-криволинейных форм, словно у причудливого цветка орхидеи, и решительно поставил его на стол. Вот так! Не истечение в слезы и жидкую слизь, а н Воля К Смерти. Сейчас, вместо исполнения Плана, он предпочел бы шагнуть в пропасть: пусть последний, но все-таки Шаг. Потому что впервые в жизни к словам его и намерениям отнеслись всерьез и дали себе труд выслушать. Потому что музыка грома, воды и ветра, вся это окончательно взбесившаяся к этому времени стихия за окном вызывают душевный подъем, пусть даже подъем этот н перед падением. Потому чтоЕ Потому.
- Мы с тобой что-то заболтались, а, между тем, на улице такая Погода, которую не так уж часто можно встретить в наше упадочное время. Упустить такое, - вовсе непростительный грехЕ У тебя тут есть какая-нибудь терраса?
- Ага. Как раз между бассейном из черного мрамора и зимним садом. Висячим, как у Семирамиды, только в полтора раза больше.
- Понятно. А что есть?
- Балкон и сколько угодно крыши. Только туда люк забили еще прошлым летом. А балкон, н вот она, дверь.
Елена Тэшик, обладательница множества глупых кличек, снова распахнула свою сумку, и ему тут же захотелось протереть глаза, потому что в руках ее он увидал очень на вид добротную, солидно выглядящую флейту. Он всего пару раз видел похожие, а в руках не держал никогда. Следом гостья вдруг потянулась, как тяжелая, бесшумная кошка, и ее диковинное платье вдруг словно само собой соскользнуло с ее тела. На этоЕ Стоило глянуть. При всем изяществе пропорций, это тело не назвал бы хрупким даже записной льстец. Еще можно было бы сказать, что ее нагота н ослепляет, если бы от нее не веяло в этот момент какой-то сосредоточенной, тяжелой, почти пугающей мощью.
- Пойдем, проводишь меня. В таких случаях без хозяина н никакЕ
Балкон был, как балкон, два с половиной метра на полтора, заваленных всяким хламом, который якобы мог когда-то в будущем пригодиться. Сейчас вода с неба шла таким потоком, что не было видно даже перил. Не было видно ничего, кроме сплошной водяной завесы, в которой, дробясь радужными искрами, почти вязли даже сполохи молний. Кроме молний, подсвечивая непроглядный ливень, пробивался неизвестно откуда все тот же слабый, но, однако, вполне заметный мутно-розовый свет. Она, как положено вежливому гостю, сделала вид, что без него н никак, а он, как гостеприимный хозяин, сделал вид, что этому верит. Вода валила с неба таким потоком, что чудом казалась даже сама возможность дышать, а длинные сатиновые трусы мгновенно прилипли к коже настолько мерзким, холодным пластырем, что он вдруг решил поверить в собственную невидимость, содрал их и швырнул в светлый проем двери, пока еще тот был виден.
