Зозо, Игорь Буслаев и Эдя вернулись в комнату. В коридоре осталась одна Аня. Она выглянула на площадку, проверяя, ушел ли Меф. Там было почти пусто. Лишь у своей квартиры на детских санках сидела старенькая русичка Беклемишева и, держа на коленях приемник, внимательно слушала русский рэп, соображая, на какие синтаксические правила можно сделать выписки для диктанта.
Девушка поздоровалась и повернулась, чтобы уйти. С вешалки на нее что-то зашипело. На голову Ане свалилась сплетенная из полусотни полиэтиленовых пакетов шляпа Зозо, которую она носила раз в жизни – в тот день, когда шальное озорство заставило мать Мефа купить ее. Причем тогда же Зозо купила и белый парик. И тоже его никогда не носила.
Аня вскрикнула. Там, откуда свалилась шляпа, теперь сидел кот – лысый и страшный, похожий на анатомическое пособие. Его кожистые крылья бугрились венами. В зубах была похищенная половина индейки.
Некоторое время они изучали друг друга, затем на Аню откуда-то свалилась нежность, должно быть, лежавшая рядом со шляпой.
– Какой милый котик! – сказала она слабеющим голосом, протягивая руку.
Тот зашипел, но позволил себя погладить. В миг, когда девушка коснулась его головы, рука ощутила покалывание. Минуту спустя Аня рыдала на балконе, наваливаясь грудью на перила. Жизнь казалась загубленной, Эдя дураком, а круглогодичное проживание на даче пыткой.
Зозо утешала ее, стоя с тарелкой салата в руке.
– Он меня использует! – всхлипывала Аня.
– Такая наша женская доля! Когда женщину используют, она жалуется. Когда не используют – стонет, что никому не нужна и всеми забыта! – рассудительно отвечала Зозо.
– Мне плохо! Понимаешь, плохо!
– Съешь что-нибудь! Вот хоть салатик! – сказала Зозо. Где-то во вселенной переключился гигантский механизм. В Зозо проснулась ее мать, которую она всю жизнь считала недалекой, а ее советы бессмысленными.
Аня всхлипнула и взяла тарелку. Она ела салат и выглядывала в коридор, где вампирючный кот, только что прикончивший индейку, удовлетворенно вылизывал переднюю лапу.
Осенью происходит роение крылатых муравьев, после которого самцы вскоре погибают, а самки отгрызают себе крылья и отправляются устраивать гнезда.
Всю ночь громыхало. Потом перестало, и пошел ливень. К утру он прекратился, и тучи уползли на перезарядку. В огромных лужах на парковке гипермаркета плескалось чуждое брезгливости небо. Его не смущали ни плывущие бумажки, ни окурки, ни расплывающиеся бензиновые пятна.
Эссиорх так задумался, глядя на небо в луже, что на несколько секунд потерял ощущение реальности, и, продолжая перемещаться, внезапно спохватился, что не понимает, на мотоцикле он едет или идет пешком. Потом разобрался, что все же на мотоцикле.
– Эй! Эй! Юноша философствующего вида! Мы же вход проехали! – крикнула Улита.
Хранитель послушно свернул к сухому островку у входа и остановился. Улита слезала долго и неуклюже. С большим животом ездить на мотоцикле не лучшая идея. Это она прекрасно осознавала, но дома ей все равно не сиделось. Конечно, можно было и телепортировать, но с ребенком в животе это еще опаснее мотоцикла.
На Улите было темное платье, короткое и сильно декольтированное. И вдобавок узкое, так что живот в нем выглядел как проглоченный арбуз. Платье дополнялось черным шарфиком, черными туфлями и черной сумкой с двумя беленькими глазками.
– Тебе нравятся траурные вещи, – сказал Эссиорх.
– Нет, просто люблю черный цвет, – мгновенно оспорила бывшая ведьма.
В руках она держала деревянный стульчик, который собиралась сдать, поскольку пластиковые заглушки в комплекте попались от другого набора. Да и вообще он ей разонравился. Его спинка регулировалась всего в шести положениях, а для счастливого детства, по мнению будущей мамы, этого было недостаточно.
Метнувшись откуда-то сбоку, от рекламных афиш, к Улите подскочила Катя, разыскивающая Мошкина по всему городу.
– Куда вы его упрятали? Я нигде его найти не могу! На пары не приходит, дома не появляется!
Улита обернулась и холодно оглядела девушку с головы и до ног.
– Кто это тут младенчиков распугивает? – поинтересовалась она.
– Каких младенчиков? – растерялась Катя.
– А таких! Надежно упрятанных под слоем маскирующего жира! Смотри: заикой родится, стихов при выписке из роддома читать не будет – я же такая: приду и поблагодарю!
Катя вгляделась в Улиту и, сообразив, что воплями эту крепость не взять, изменила тактику. Только женщина способна в одну секунду переделать вопль в щебетание, а лицо гарпии превратить в лик ангела.
– Прости! Я тебя знаю. Ты ведь Улита!
Бывшая ведьма настороженно кивнула.
– Не думала, что я так популярна. Автографов пока на улице не брали.
– Я видела тебя на фотографиях у Евгеши! Думала, ты толстая и некрасивая! – продолжала Катя.
