– Дорогая, мне пятьдесят один, а не сто пять. Конечно, я знаю «АББА».
Бенни возится с айпадом, настраивает звук, объявляет: «Итак, Мэдди, только для тебя!»
Она забирает у меня розовый микрофон.
Потом обе женщины встают перед кроватью Мэдди и поют
Я еще раз танцую, как героиня «Грязных танцев», и пытаюсь сделать себе прическу, как у Патрика Как-его-там, который играл Джонни. Я почти уверен, что Мэдди чуть не описалась от смеха. Я еще какое-то время скачу по палате, девочка с голубым застывшим взглядом лежит в кровати, а мы танцуем и поем для нее.
Потом Марион достает зажигалку, расставляет двенадцать свечей на торте и зажигает их. А у меня с собой еще одна удивительная свеча, в форме цифры двенадцать. Она искрится, блестит и потрескивает, словно звезда, упавшая прямо в палату.
Подарок для Мэдди лежит нетронутый на столе.
– Давайте еще раз споем, – говорит сестра Марион, улыбаясь, рыжие кудри спадают на ее чудесное, милое лицо.
– Давайте споем
Мы поем, сестра Марион выключает основное освещение, перед нами – пирог с двенадцатью свечами, маленькое потрескивающее чудо, нас трое, Мэдди четвертая.
Так мы празднуем ее двенадцатый день рождения.
– Нужно задуть свечи, Мэдди, – шепчу я, когда мы заканчиваем петь и подносим яблочный тарт с огоньками к ее неподвижному лицу. – И загадать какое-нибудь желание. Что-то, чего очень сильно хочешь. Тогда оно исполнится.
И на какой-то безумный миг мне кажется, что в ее глазах снова мелькнул улетающий ворон, черные перья скользнули по ее зрачкам.
Но Мэдди не задувает свечи.
Конечно нет.
За нее дышит аппарат искусственного дыхания, и только пульс едва заметно участился.
– Хорошо, – говорю я, удивляясь своему глубокому и усталому разочарованию. – Хорошо, я задую их за тебя и кое-что загадаю.
Я набираю в легкие воздуха и, задувая свечи, думаю, что однажды очень хотел бы поругаться с Мэдди. Поругаться и помириться, не могу представить ничего прекраснее, чем ее сердитый взгляд, а я буду долго ее обнимать, пока она не рассмеется.
Но Мэдди не смотрит на меня.
Даже самое заветное желание не вернуло ее.
Я кладу два дубовых листочка на ее прикроватный столик.
День занимается мягким солнечным светом, который очень нежно выманивает меня из ночных объятий.
Я вижу Эдди, как она опускает указательный палец в стоящую на газу кастрюльку с молоком, чтобы проверить, достаточно ли оно нагрелось для ее кофе. Она делает так всегда, даже когда молоко уже начинает пениться.
Когда она оборачивается, я не отвожу взгляда. Смотрю в ее ясные глаза цвета зимнего моря. На ее голые ноги под ночной рубашкой, на морщинку на лбу, на губы, дующие на горячее молоко: я хочу всегда быть с ней.
Я чувствую, как скольжу в пропасть, словно по скользкому травяному откосу.
Мне хочется откинуть одеяло, чтобы она прилегла, спиной ко мне. Чтобы она не видела меня. Желание это так велико, что я просто говорю ей: «Иди ко мне!»
Я чувствую легкую прохладу – ее тень на моем лице, когда она, босая, ступает на белую простынь.
– Я люблю тебя, – говорит она. – Я люблю тебя, мне нужен только ты, сейчас и навеки, в этой жизни и во всех последующих.
– И я люблю тебя, Эдвинна Томлин.
Я ощущаю, как растет мое облегчение, и только сейчас понимаю, что чувствую:
Спустя семь дней мы уже знаем, что поженимся в Бретани, этим летом.
Эдди наклонилась и испила из древнего «родника сказок», так мы детьми называли этот источник на улице 127 в Тремазане, у капеллы Святого Самсона. Ключ бьет прямо из скалы, старый каменный резервуар и обтесанный менгир обрамляют древний источник, который, как считается, исполняет детские желания. Дрок цветет желтым цветом.
– Давай заведем ребенка, Генри, – говорит мне Эдди. Она прекрасна в своем белом платье. Когда мы были в капелле Святого Самсона восьмого века, от озноба на ее коже появился узор из крошечных мурашек.
– У времени здесь иной ход, – шепчет она.
– Время тут тоньше, – отвечаю я. – Есть такие места, где ощущение чуда сильнее, чем в других уголках земли.
– Если мы затеряемся среди миров, давай встретимся снова на этом месте, – шепчет Эдди мне в ухо. – Хорошо?
– Хорошо, – отвечаю я и продолжаю: – Я люблю тебя. Прости меня, если я не всегда все делаю правильно.
– Прекрати думать категориями «правильно»-«неправильно», – возражает она, – их нет. Ты просто должен жить, понимаешь? Просто жить.
Мы еще раз пьем из источника. Море сегодня темно-бирюзовое, и то тут, то там поднимаются белые пенные шапки. Ветер сталкивает воды Атлантики и Ла-Манша, а Ируаз между ними бурлит и пенится. Это самое прекрасное море на свете, и я здесь с самой прекрасной женщиной на свете.
