— Мм… Может быть, — ответил он. — Не так скоро, впрочем. Подержим его пока на холоде. Пока не прибудет другой патологоанатом. — Он взглянул на ящики в стене морга, потом на окно. — Мы озабочены проблемой влияния здешней среды на здоровье человека. Причем с самого начала. Мы дышим воздухом, которым никто из людей раньше не дышал, едим пищу, незнакомую нашему пищеварению. До сих пор все доказывало, что никаких проблем нет. Но только время покажет. Много времени. И совсем плохая новость, что вот человек, у которого никогда не было проблем со здоровьем и никаких причин, чтобы умереть, все-таки умер.
Питера знобило. Он не надел достаточно одежды, отвыкнув от нее за эти дни, даже на базе СШИК, — дишдаша, свободный свитер, тренировочные штаны, теннисные туфли, — но этого было мало, чтобы выдержать холод морга. Хотелось распахнуть окно, впустить завитки ароматного воздуха.
— А вы проводили… э-э…
Слово улетучилось из его словаря. Сам того не осознавая, он рассек воздух невидимым скальпелем.
— Аутопсию? — Остин горестно покачал головой. — Мэтт был единственным, кто обладал соответствующей квалификацией в этой области. Именно поэтому мы вынуждены ждать. Я хочу сказать, что могу провести аутопсию, если ничего сложного. Я определил причину смерти Северина, там не было загадок. Но если дело неясное, то лучше дождаться эксперта. Мэтт был нашим экспертом.
С минуту все молчали. Казалось, Остин задумался. Грейнджер рассматривала свои туфли, беспокойно постукивающие друг о друга в воздухе. Флорес, даже не пикнувшая после приветствия, уставилась в окно. Может, онемела от горя.
— Хорошо, — сказал Питер, — могу ли я хоть как-то помочь?
— Так сразу и не придумаешь, — ответил Остин. — На самом деле мы думали, что можно сделать, чтобы помочь
— Помочь мне?
— Не с вашим… э-э… проповедничеством, понятно. — Доктор засмеялся. — В медицинском смысле.
Рука Питера взлетела ко лбу и коснулась шелушащейся кожи.
— Я буду осторожней в следующий раз, обещаю, — сказал он. — Грейнджер дала мне превосходный лосьон для загара.
—
— Вообще-то, я имел в виду туземцев, — заметил Остин. — Оазианцев, если хотите. Мы поставляем им основные лекарства со дня нашего появления здесь. И кажется, это единственное, что им от нас нужно. — Он ухмыльнулся, вспомнив миссию Питера. — Ну почти единственное. Но знаете ли, ни один из них не был обследован должным образом. А мы так хотим узнать, что с ними происходит.
— Что происходит? — удивился Питер.
— Что их беспокоит, — сказал Остин. — От чего они умирают.
В голове у Питера возник яркий образ его паствы во всех их цветах, поющей гимны, раскачивающейся плечом к плечу.
— Те, с которыми я общался, кажутся мне вполне здоровыми, — заявил он.
— Вы знаете, какие лекарства они принимают? — настаивал Остин.
Вопрос не понравился Питеру, но он постарался не выдать чувств.
— Я не слышал, чтобы кто-то из них вообще принимал лекарства. Один из Любителей Иисуса — член моей общины — потерял близкого родственника, тот умер недавно. Я его никогда не встречал. У другого был брат или, может, сестра — и постоянно в болях, очевидно. Я полагаю, что лекарства нужны таким людям.
— Да, я тоже так полагаю.
Тон Остина был вполне нейтральный, даже беззаботный. В нем не было и миллиграмма сарказма. Но все равно Питер решил, что его содружество с оазианцами оценивалось ревнивым оком. Взаимное доверие между ним и Любителями Иисуса было абсолютно, оно строилось на фундаменте тысячи решенных проблем, распутывания недоразумений, общего опыта. Но с точки зрения персонала СШИК доверие между ним и обитателями Города Уродов вообще ни к чему не вело. Эксцентричный христианин не мог предъявить результаты своих трудов, достойные уважения рационалиста. Люди, подобные Остину, всегда держат под рукой список вопросов, на которые, по их мнению, надо представить ответы, прежде чем прозвучит слово «прогресс».
Но именно в этом безбожники поднаторели лучше всего, разве не так? Задавая дурные вопросы, ища прогресс совершенно не там.
— Я понимаю ваше любопытство, — сказал Питер, — но дело в том, что оазианцы, которых я вижу каждый день, здоровы. А те, кто болен, в церкви не появляются.
— А вы не… э-э… — Остин слабо покачал рукой, намекая на бродячее проповедничество.
— Я так и планировал, — ответил Питер. — Я хочу сказать, что когда я только прибыл, то предполагал, что пойду по домам, ища способы общения. Но они пришли сами. В последний раз их было уже сто шесть. Это большой приход для одного бессменного пастора, и он растет. И я уделяю им все возможное внимание, всю энергию, и, будь у меня больше времени, я сделал бы еще больше, прежде чем даже подумать о том, чтобы постучать в двери тех, кто не приходит. Да и нет у них дверей…
— Хорошо, — согласился Остин, — но если вы обнаружите больного, который согласился бы прийти сюда и, ну понятно, позволил бы себя обследовать… или больную…
— Или что угодно, — сказала Флорес.
