Оконная шторка позволяла при необходимости симулировать несколько часов ночного времени, что невозможно было в поселении, где солнце сияло более семидесяти часов подряд. Теоретически это означало, что на базе СШИК спится лучше, но нет, хуже! Питер просыпался больным, будто с перепою, и пребывал не в духе еще час или больше. Преодолевая хандру, он принимался за пересказ Писания и составление брошюр для Любителей Иисуса, но обнаруживал, что терпения хватает ненадолго, меньше, чем в поселении. Там он мог преодолевать усталость и поддерживать работоспособность по восемнадцать, девятнадцать, даже двадцать часов, но в комнате на базе СШИК он уже был готов все бросить часов через двенадцать-тринадцать. И заснуть ему было трудно. Он лежал на твердом пружинистом матрасе, уставясь в бесформенный серый потолок, считая щербины, и всякий раз, едва погрузившись в забытье, тут же резко всплывал, сбитый с толку: почему потолок пуст, куда делось прекрасное полотно?
Единственное, что примиряло его с базой, — это возможность читать сообщения Би. Даже если он не отвечал на них так часто, как следовало, он все же хотел их получать. А что до такой его нерадивости, дело было отчасти в том, что в квартире у него начиналась депрессия. Очевидно, что ему бы следовало писать Би с места работы, где все происходило. Как часто он мечтал послать короткое сообщение сразу же после того, как случилось что-то важное в отношениях с оазианцами, когда в мозгу роились мысли. Десятки раз! Может — сотни! И он по-прежнему подозревал, что СШИК специально устроил так, чтобы он мог общаться с женой только здесь. Но зачем? Ведь можно же установить в оазианском поселении генератор или какую-нибудь релейную станцию! Если эти люди сооружают дождевые центрифуги, то, ради всего святого, они могут решить такую скромную задачу, как эта. Он обсудит практические детали с Грейнджер. Она же твердит, что приставлена к нему помогать. Вот пусть и поможет.
Если он сможет общаться с Би в полевых условиях, то получит лучшее от двух миров. В поселении его мысли были яснее, он сам был более расслаблен. Плюс с практической точки зрения можно будет сэкономить время. В его работе были регулярные интервалы, когда он должен был признать, что день закончился (независимо от того, насколько ярко сияло солнце), и сесть на кровать позади кафедры, обдумывая недавние успехи и готовясь ко сну. Иногда он сидел часами, ничего не делая, когда разум отказывался выключаться, но тело уже лишилось сил, а оазианцы разошлись по домам. Это время было бы идеальным для писем к Би. Если бы Луч установили в церкви, рядом с кроватью, он бы писал жене все время, каждый день — то есть каждые двадцать четыре часа! Или чаще. Их общение походило бы на разговор, а не на то… на то, во что оно превращалось.
