— Но просто трудно даже представить… — начал он.
— Правда, избавьте, — сказала она, и на том все кончилось.
На несколько секунд морг погрузился в молчание, если не считать стона явно нечеловеческого происхождения. Доктор Остин объяснил, что звук идет из морозильников, поскольку их только недавно включили.
— Не имеет смысла включать морозильники, если они пустуют из года в год, — пояснил он. — Особенно до того, как мы управимся с распределением энергии.
Остин был австралийцем, судя по произношению, а может, новозеландцем — мускулистый человек с внешностью кинозвезды, если не считать неаккуратного шрама, вдавленного в челюсть. Он и Флорес отсутствовали во время прощания с Северином, насколько Питер мог припомнить.
— Раз вы столько продержались, значит хорошо работали.
— Продержались?
— Не включая морозильников. До сих пор.
Остин пожал плечами:
— В будущем, когда количество работников увеличится, нам наверняка понадобится морг, будут и убийства, и отравления, и прочие выкрутасы, когда население достигнет определенной точки. Но мы в начале. Или были в начале.
Морозильник продолжал стонать.
— Ладно, — вздохнул Остин и открыл контейнерный ящик, в котором покоился умерший, будто Питер наконец попросил показать доктора Эверетта и не мог больше ждать. Потом потянул за ручку, и пластмассовая колыбель выскользнула из шкафа, являя тело, голое до пупка.
Голова Мэтью Эверетта покоилась на белоснежной подушке, а руки лежали на подушечках в форме банана. Это был представительный человек средних лет, с проседью в волосах, непреходящая гримаса морщила его лоб и рябые щеки. Глаза были приоткрыты, а рот открыт широко, являя бледную изморозь на языке и едва различимые снежинки на бледной плоти. А в остальном доктор Эверетт выглядел прекрасно.
— Конечно, за эти годы у нас умирали, — признал Остин. — Не много, гораздо ниже среднего для такого сообщества, как это, но… такое случается. Люди страдают от диабета, сердца… их заданные патологии никуда от них не деваются. Но Мэтт был здоров как лошадь.
— Моя лошадь сдохла, — сказал Грейнджер.
— Что, простите? — не понял Остин.
— Когда я была маленькой, у меня был жеребец, — сказала Грейнджер. — Он был прекрасен. Он сдох.
Сказать тут было нечего, и Остин задвинул ящик и закрыл задвижки. И снова Питера поразила простота технологий: никаких электронных замков с цифровым набором или пластиковой карточкой, просто ящик с ручками. Он вдруг понял, что эта простая конструкция — не результат погони за дешевизной, а причудливая нестыковка между колоссальным богатством СШИК и склонностью к «старью». Нет, морозильники были современными, и не просто современными, а сделанными по специальному заказу. Какой-то упрямый конструктор заплатил сверх обычного за практичность девятнадцатого века, подкупил какого-то производителя, чтобы выбросил все компьютерные сенсоры, программы, записанные на чипах, мигающие лампочки и всякие умные примочки, положенные современному морозильнику в морге.
Доктор Остин помыл руки над раковиной, использовав кусок остро пахнущего мыла, вытер руки обычным чистым полотенцем, потом разорвал упаковку на жевательной резинке и сунул жвачку в рот. Он протянул одну Питеру — великодушный жест, поскольку жвачка была привозная.
— Спасибо, не надо, — отказался Питер.
— Один бог знает, зачем я ее жую, — пожаловался Остин. — Нулевое количество калорий, десятисекундное воздействие сахара, и вот уже слюнные железы сигналят желудку, что пища на подходе, — и врут. Зря потраченное время. И чертовски дорого здесь. Но я пристрастился.
— Вы должны попробовать คฉ้รี่ค, — сказал Питер, вспоминая приятное ощущение растения между пальцами, всплеск сладкого сока на языке, когда его зубы впервые пронзили твердую скорлупку, вкусную мякоть с реминисценцией непривычного аромата даже после получаса жевания. — И вам больше не захочется жвачек.
— Не понял, простите?
— คฉ้รี่ค.
Остин терпеливо кивнул. Вероятно, добавляя «дефект дикции» в пасторскую историю болезни.
Воцарилась тишина — или то, что можно было назвать тишиной в морге СШИК. Питер подумал, что морозильники стонут потише прежнего, но, может, он уже приспособился к звуку.
— У доктора Эверетта была семья? — спросил он.
— Не могу сказать, — ответил Остин. — Он никогда о ней не упоминал.
— У него была дочь, — тихо заметила Грейнджер, будто сама себе.
— Я этого не знал, — сказал Остин.
— Они не общались, — сказала Грейнджер.
— Это бывает, — откликнулся Остин.
Питер не мог понять, учитывая, что это собрание нельзя было назвать просто дружеской болтовней, почему кто-нибудь просто не протянет ему досье Эверетта и не назначит дату панихиды.
— Итак, — сказал он, — я полагаю, что должен буду провести похоронную церемонию?
Остин моргнул. Идея оказалась для него неожиданной.
