Что же касается прокурорской клики, то члены «синклита» принялись по очереди «натаскивать» Сабину, готовя ее к процессу. Каноник Миньон, конечно, продолжил ежедневные занятия с нею. Маннури устроил так, чтобы ее отца «дела задержали в Марселе», то есть чтобы тот ни во что не совал нос и помалкивал. Прокурор и месье Адам развлекали подопечную гимнастикой, пилюлями и отварами. Они старались сделать из нее заправскую акробатку. Подобные трюки на прежних процессах всегда производили на судей сильное впечатление – что может лучше развлечь людей, чем когда монахиней либо благопристойной девицей вдруг овладевает непреодолимое желание сесть на шпагат прямо в зале суда! Правда, у крошки Сабины были хрупкие кости и не гнулась спина. Но кое-какие успехи она все-таки сделала. Вскоре она уже могла, не вставая со стула, поднять ноги, скрестить их и прижать пятки к плечам. К тому же выяснилось (вот уж действительно улыбка фортуны!), что подобная поза способствует испусканию ветров. Еще одно доказательство.
Когда Сабину сочли подготовленной к представлению, «синклит» приступил к вербовке рядовых актеров. От желающих свидетельствовать против закованного в цепи кюре, изнывавшего от жары на душном чердаке, не было отбоя. Устроили прослушивание, отобрали подходящих, выдали им аванс и приступили к репетициям. С помощью шантажа и денег добились нужного состава жюри судебных заседателей. Хотя популярность самонадеянного красавца кюре в городке сильно упала, все-таки многие в К*** сомневались в его виновности и сочувствовали ему. Те, кого он особенно баловал своим вниманием, проливали слезы и втайне желали помочь. Им удалось незаметно передать ему через мальчишку, который выносил за священником ночную посудину, анонимное письмо, в котором выражалась поддержка, но это было слабое утешение: открыто никто не решился встать на его сторону. Он попросил родных не вмешиваться, чтобы не навлечь беду и на них. Ему отказали в праве воспользоваться помощью адвоката, советоваться ему было не с кем, и он терпеливо ждал, когда сможет сам высказаться в свою защиту; такая возможность, судя по всему, могла представиться лишь на суде, не раньше.
Увы. Ни его любовники и любовницы, ни семья, ни друзья не в силах были противостоять его врагам – прокурору, епископу, самому кардиналу, а следовательно, и королю. Лишь глупец отважился бы защищать его. Глупец или тот, кто питал бы к нему истинную любовь.
А чтобы таких не обнаружилось, было объявлено, что любой выступивший против законного разбирательства данного дела должен уплатить десять тысяч ливров штрафа; а кроме того, любые трое и более человек, не состоящие в родстве и собравшиеся вместе без разрешения и с неясными целями, должны быть оштрафованы на пятьдесят тысяч ливров. А поскольку перспектива оказаться в долговой тюрьме не нравилась никому, то и недовольных не обнаружилось. Наоборот, многих честных и мягкосердечных жителей К*** вдруг одолела жажда странствий, и они отправились путешествовать, благо время для этого действительно было подходящее.
В это страшное лето следствие шло быстро. Однако не так чтобы уж очень быстро. Все-таки стояла жара…
К тому же, когда прошел слух о неизбежном осуждении священника, тихий К*** наводнила толпа приезжих, ожидавших любопытного зрелища. Население возросло вдвое против обычного. Хозяева постоялых дворов утроили цены, однако все равно не могли разместить всех желающих – те ходили от дома к дому в поисках глотка эля и свободной постели. Никогда еще дела горожан не шли лучше. Булочники выпекали хлеб днем и ночью. В то лето все потаскухи, живущие в К***, обогатились. Коснулась эта благодать и многих мужчин. Месье Адам уговорил знакомых купцов оплатить издание листовок, где с мельчайшими подробностями перечислялись все выдвигаемые против кюре обвинения, одно хлеще другого; наняли мальчишек-разносчиков, чтобы те распространили их по всем окрестным селениям, находящимся от К*** менее чем в двух днях пути. Никогда еще К***, с тех пор как его посетила труппа заезжих столичных акробатов с карликами и танцующими медведями, не готовился к такому захватывающему зрелищу.
Отец Луи мог видеть бурлящую площадь сквозь частый переплет окна своей чердачной камеры-одиночки. Шум будил его по ночам. На койках, которыми были заставлены все комнаты в городе, спали в несколько смен, так что множество людей пили и танцевали ночью; ожидая своей очереди выспаться, они дрались, блудили, издевались над собачонками, сажая их в ямы, предназначенные для забредающих из лесу кабанов, и радовались, слушая, как те тявкают. Если какие-нибудь два друга ехали порознь из разных городов, они назначали встречу на площади в К***, под стягом Бурбонов. Священник понимал, что все это не предвещает ему ничего хорошего: никто не ехал посмотреть на процесс – только на казнь.
