– Простите, он… Станислав Леопольдович уехал?
– Нету тут таких.
– Это я уже слышал, – начал раздражаться Петр, не понимая прелести разговора через дверь. – Откройте же наконец!
За дверью – сначала издалека, но тотчас же у самого порога – вдруг мелко-мелко и хрипло залаяли, окончательно доконав Петра, мгновенно вообразившего себе раз в пятьдесят уменьшенного Анатолия.
– Боря, разберись, – послышалось сквозь лай – и затопали, с трудом попадая в собачьи паузы, толстые ноги в тапках без задников. Лязгнул затвор: сверху за дверью, придерживаемой цепочкой (цепью!), обозначилось лицо Бори, лицо борова; снизу, придерживаемая своей цепочкой (цепью!), полувыскочила жирная шавочка на тоненьких лапках.
– Что Вам угодно? – неожиданно интеллигентно спросил боров, стремясь попадать выдохами в щель.
– Войти, – Петр был краток. Шавочка сильно бранилась.
– Почему Вы хотите войти в чужую квартиру? – Боров, видимо, был педагогом. Шавочка охрипла окончательно.
– Потому что я был тут вчера. – Дверь еще немножко приоткрылась – и Петр понял, что не был он тут вчера: часть передней, доступная взгляду, пестрела корешками книг.
– Зачем же говорить неправду? – задал риторический вопрос педагог-боров. Шавочка, кажется, задохнулась.
– Вы много читаете, Боря.
У борова вытянулось рыльце, а опочившая было собачонка опять зашлась в хриплом лае. Плохо понимая, что происходит, Петр начал спускаться по лестнице. Уже на улице машинально поднял глаза: рыло борова Бори торчало в форточке. На нем горела печать-незаслужен-ного-оскорбления. «Хулиган!» – крикнул Боря, и форточка захлопнулась.
Петр огляделся вокруг. Вокруг было пусто. «Если бы мы встретились с Вами вчера или, скажем, завтра, – вспомнил вдруг Петр, – я бы наговорил чего-нибудь другого. Может быть, тогда я не был бы уже ветеринаром и собаку мою звали бы не Анатолий…» Как глупо все-таки вел он себя в обществе странного этого человека: заснул ни с того ни с сего – глупее не придумаешь! Именно тогда, когда надо было правильно использовать единственную, по всей вероятности, замечательную случайность в его жизни. Когда надо было вцепиться в странного-этого-человека… эх, что ж говорить! Петр немного постоял и снова пошел к дому с лепниной. Теперь он не стал подниматься по лестнице, а позвонил у одной из дверей на первом этаже. На звонок вышел мальчик.
– Здравствуй, – сказал Петр. – Тебя зовут Игорь?
– Игорь. А что?
– Я Петр. Я должен спросить тебя вот о чем: где Анатолий?
– Анатолий? – Он наморщил лоб, внимательно посмотрел на Петра честными серыми глазами. – Я не помню.
– Чего ты не помнишь? – Петру хотелось, чтобы получилось как можно мягче, – получилось довольно строго.
– Я не помню, где Анатолий.
У Петра закружилась голова, он выждал некоторое время.
– Но кто такой Анатолий, ты помнишь?
– Помню. Анатолий – это собака.
Так… Так-так-так-так-так. Привкус мяты во рту. Будем вести себя спокойно.
– А чья это собака? – голос почти безучастный.
– Я не помню. Помню только, что Анатолий – собака. Большая такая, разноцветная. Мне всегда такую хотелось.
– Ну, конечно! – настаивал Петр. – И собака эта приходила к тебе в гости от Станислава Леопольдовича, старичка такого… милого, когда уходили куда-нибудь родители. А стоило лишь им появиться на углу Сивцева Вражка, собака Станислава Леопольдовича – помнишь? – моментально возвращалась к нему как ни в чем не бывало! Ну… Ведь так? Я правильно рассказываю? Это же и вчера было!
– Нет. – Честные серые глаза… – Это было давно. Я тогда был еще маленький. Ужасно давно.
И больше он решительно ничего не помнил.
А собака Анатолий все-таки была…
– Теперь вот что. – Петр попытался улыбнуться. – Ты очень хороший человек. С Первомаем тебя! – И, сунув ему в руки торт, Ставский быстро пошел к двери.
– Спасибо, – сказали ему в спину. – Только пока еще рано… с Первомаем.
На Гоголевском текло и журчало. «Вовсе не рано», – громко произнес Петр, быстро идя куда попало. Самое важное сейчас было не думать ни о чем, связанном с Сивцевым Вражком. Нет Сивцева Вражка в городе Москве. Если только когда-нибудь раньше… Но-это-было-давно-я-тогда-был-еще-маленький-ужасно-давно. И как-то занесло меня в существовавший тогда посреди Москвы Сивцев Вражек, как-то занесло… познакомило со Станиславом Леопольдовичем, обмануло, расстроило. А сегодня вспомнилось – вот и отправился с какой-то стати в Сивцев-этот-Вражек. Прихожу и вижу: нет Сивцева Вражка в городе Москве. Такая, значит, история.
И в самом деле: как уже далеко все отодвинулось – в прошлый век, в позапрошлый… в тысяча-семьсот-восемьдесят-какой-нибудь-год! И даже еще отодвигается: я вот иду, а оно отодвигается – скоро станет совсем ничего не видно, не слышно ничего. Да и так почти уже не видно, не слышно. Все. Не было. Не происходило. Потому-то и тоска такая неопределенная – не поймешь о чем. Ни о чем, знаете ли…
Сейчас надо вынуть из кармана бумажник, а из бумажника вынуть записочку – память-тренируйте-голубчик-это-Вам-на-метро-С.-Л. – и выбросить эту записочку: пусть она летит по ветру. А уже через полчаса покажется, что и ее не было никогда: так, обман чувств!
