– Das soll sein, weil das nicht sein kann![2] – со смехом произнес кто-то за спиной Петра. Петр обернулся и еле удержался на ногах: группа хохочущих немцев, налетев на него, чуть не повалила его на землю. Однако тут же подхватили Петра под руки – опять-таки смеясь.
– Кушя маля! – пропел звонкий женский голос и, тщательно артикулируя: – Исфинитэ-пошялюста!
– Oh, ich muss doch um Verzeihung bieten… ich bin schuld daran![3] – тоже со смехом ответил Петр и посмотрел на толстяка, одетого в зеленый Loden[4]. – Кажется, это на Вашу фразу я обернулся…
– Клаус, – представился толстяк и, гордо похлопав себя по груди, добавил: – На мою. Тут, кроме меня, никто ничего интересного сказать не может.
– Вот как, оказывается, – сокрушенно вздохнула бабуля с голубыми волосами и узко развела ручками под хохот остальных.
– А что? – напыжился толстяк. – Не так уж часто можно услышать на улице что-нибудь стоящее! Правда ведь, молодой человек? – Он подмигнул Петру крохотным развеселым глазом.
– Истинная правда, – грустно кивнул тот.
– Вот видите? – загремел толстяк на всю улицу Горького. – Оценить меня способны только в России… По достоинству, я имею в виду.
– А Вы кто? – спросил Петр.
Толстый Клаус потупился, потом вскинул на Петра виноватые глазки и с огромным сожалением произнес:
– Увы, молодой человек… я капиталист. Живу на доходы с акций.
– Он паразит, – сказал высоченный блондин откуда-то с неба. – Ему бы раньше сюда приехать: уж точно оценили бы по достоинству!
Они немножко слишком выпили, эти немцы, и теперь расхаживали по безрадостной ночной Москве – сырой, бесприютной, полной закрытых магазинов и закрытых кафе… Москва-столица-мира. На следующий день они должны были уезжать и увозить с собой самые-при-ятные-впечатления. Петр немножко погулял с ними по Горького.
На прощание симпатичный капиталист отколол от пиджака большой круглый значок:
– Это Вам, Петер. От фирмы, с которой я стригу… как их… купоны. Она выпускает музыкальные инструменты. Будьте здоровы и не падайте на улицах.
Распрощались у входа в «Националь». Оставшись один, Петр на свету рассмотрел подаренный ему значок. На ослепительно белом фоне – что-то вроде флейты, под ней – огромными синими буквами – название фирмы.
Прежде чем закончить эту главу, автор хочет сообщить читателям, что только через много дней Петру удастся снова попасть в библиотеку. Еще неизвестно, получит ли он там «Руководство…», – даже с учетом того, что оно действительно в открытом доступе. Впрочем, может быть, в книге этой и нет того, чего Петр от нее ждет, – как знать! И принадлежит она, скорее всего, не Станиславу Леопольдовичу, а например, какому-нибудь философу-мистику какого-нибудь XVIII века…
«Но к концу я не помню уже, чтобы шрифт был готическим», – вздыхает Петр, спускаясь в подземный переход.
– Следующий!.. Здесь-билеты-сюда-зачетку-так-номер-шестнадцатый-очхорошо!.. Продолжайте-продолжайте-почему-вы-замолчали?
Последние слова относились уже не к Эвридике, которая, держа в руке экзаменационный билет «номер-шестнадцатый-очхорошо», отправилась за столик к окну, а к студентке по фамилии Гаврилова. Она исподлобья глядела на Сергея Борисовича (Парисовича, как называли его студенты: он преподавал античную литературу… – плохо) – тот вконец измотал ее, добиваясь каких-нибудь еще сведений о Гомере.
На ходу дочитав билет, Эвридика присела на краешек стула: ей можно было не готовиться. Первый вопрос – периодизация античной литературы – оказался тем самым, который (в отличие от прочих вопросов) она знала назубок: не слишком основательно готовясь к экзаменам, Эвридика, помнится, все никак не могла сдвинуться с места, постоянно пробегая глазами один и тот же параграф в учебнике – «Периодизация античной литературы». Второй вопрос был сформулирован так: «Образ Орфея в древнегреческой мифологии». Образ, стало быть, того самого героя, который «чуть-ли-не-качал-мою-колыбель», – усмехнулась про себя Эвридика. Это Орфей был виновен в том, что она, Эвридика, превратилась когда-то давно в каменный столб, – так вот теперь и живет… каменным столбом в аду. Все детство, все бесконечно долгое мучительное детство бабушка рассказывала ей на ночь второй вопрос ее билета – «Образ Орфея в древнегреческой мифологии», причем рассказывала очень и очень странно… Помнишь-Эвридика-что-с-тобой-было-раньше-давным-давно-до-твоего-рождения?.. Лет, наверное, до двенадцати, если не больше, Эвридика и в самом деле пребывала в полной уверенности, что это святая правда: про подземное царство, про царя Аида, про Орфея… про голову его, плывущую по Гебру. И так страшно далее… Временами тогда ей казалось, даже сейчас иногда кажется, что она помнит и сама: танцы на зеленом лугу, подземное царство, музыка Орфея… Но он обернулся – и все тут же пропало, как не бывало. А условие ставилось одно – не обернуться.
