– Нет-нет. Вы же просили, а потом Орфея не растерзали мойры, и голова его не была брошена в Гебр, и она не плыла по Гебру, и лира не уверяла: – мимо! а губы ей вослед: – увы, и Орфей вообще не сошел в Аид – сам, а послал лишь голос – свой! только голос послал во тьму, сам на пороге лишним встав, Эвридика же по нему, как по канату, вышла.
И она поняла, что ведет себя глупо. Поняла и сказала: – Извините. Извините, Сергей Борисович. – Взяла зачетку и вышла из аудитории.
– Что это с ней? – спросил Парисович у оставшихся.
– Она же Вам сказала, что ее зовут Эвридика, – охотно откликнулась Света Колобкова, безбоязненно засовывая шпаргалку в бюстгальтер. – Не надо было так. – Она повела плечиками, чтобы привести бюстгальтер в надлежащее состояние, и укоризненно покачала глупой своей головой.
Парисович сделался пунцов. Парисович тоже повел плечиками, словно и на нем был бюстгальтер.
А Эвридика шла по коридору и больше не плакала. Надо-смыть-тушь-стыдно-так-идти-с-тушью-на-лице-размазанной. Зашла, смыла, посмотрела в зеркало, сказала себе: – привет! – улыбнулась как могла; девушка-закурить-не-будет? Я-не-курю-к-сожалению; вот уж что верно – то верно: к сожалению; вышла, постояла, посмотрела в окно, там январь и ничего больше. Тряхнула головой и отправилась к телефону – как в костер. Набрала номер.
– Его нет дома. Что-нибудь передать?
Что ж тут передашь…
– Нет, спасибо. А когда вернется, Вы не знаете?
– Я этого никогда не знаю, – весело сказали там. Вы можете оставить свой телефон.
– У меня нет телефона. – «Не обманешь-не-проживешь-гм…» – Я позвоню сама. Позднее. Спасибо.
Надела пальто, – красивая-все-таки-шаль-молодец-Юра-Пузырев-улица-Юных-ленинцев-и-проч., шагнула под снег: холодно, сыро. Между прочим, худо-бедно сдала экзамен, можно поздравления принимать и кутить. Кутить пойдем в кафе «Мороженое», там и накрасимся: в ту-а-ле-те.
Вот так, значит. Ну что ж: очхорошо.
И красивая-прекрасивая Эвридика, забыв обо всем, вошла в зал. Сколько людей, оказывается, ест мороженое в январе, удивительное дело, а вон и наш молодой человек – и надо бы нам еще раз ему понравиться, тем более, что мы нынче в шали. Зачем он все-таки здесь работает, в этом кафе? Как-то оно несерьезно… хотя, конечно, ему решать, я-то тут при чем, мое дело – нравиться.
– Здравствуйте: маленький двойной, пожалуйста, – и улыбнемся. А в очереди за ней никого нет, и молодой человек тщательно варит маленький-двойной, от смущения повернувшись спиной к Эвридике, между тем как ему спиной кофе варить неудобно. Эх-ма!.. Надо что-то менять в жизни, давно уже надо что-то менять: очень тоскливая жизнь.
Кофе сварен и протянут.
– Спасибо. Вам, простите, сколько лет?
– Двадцать, – с трепетом в голосе. А самому, конечно, восемнадцать, если не меньше. Сразу после десятого класса варит человек кофе. И в ус себе не дует.
– А мне двадцать два. – Эвридика кисло улыбнулась. – Вас как зовут? – С ним можно не заикаться: все равно что с детьми.
– Александр. (Хм… царское имя).
– Очень приятно. Галя.
– Га-аля?
– Галя. – Она попробовала кофе: кофе, видимо, тройной. – Что-нибудь не так?
– Да нет… Только мне казалось, что у Вас должно быть какое-то очень… очень необычное имя. – И – спеша исправиться: – Но и Галя – очень хорошо.
– Спасибо. – Эвридика опять улыбнулась, теперь веселее. – А знаете что, Александр… Я вот подумала, почему бы Вам не предложить мне выйти за Вас замуж?
– С Вас двадцать четыре копейки. Если больше ничего не берете. – И стал прилавок вытирать: дитя дитем.
– Тут двадцать пять. – И, подмигнув ему: – Сдачу оставьте себе, богатым будете.
За столиком – мама с ребенком: сюда и сядем.
– Тетя пришла.
– Ешь спокойно!
Ну вот, села, называется… Но сесть ведь больше некуда. Впрочем, ребенок ест – спокойно, как велели, тетей больше не интересуется, мама смотрит ему в рот – красота. В окне все то же: январь. Бармен-или-как-его-там обиделся, чудак человек. Почему его на эту работу приняли, он же профнепригоден, он же дитя – вроде вот… который с мамой и ест спокойно. Другой бы на его месте – вечерочек, телефончик, разговорчик… И было бы с ним все ясно: бармен он и есть бармен… простите, пожалуйста, я пошутила неудачно, настроение плохое, а вообще-то я замужем и у меня восемь детей: мать я героиня… и все такое. А тут – с Вас двадцать четыре копейки, и давай прилавок вытирать. Конфуз. Странно: нормальная человеческая реакция, э-ти-че-ски со-сто-я-тель-на-я. Притом что кругом все мерзко и мерзко. Надо будет подойти к нему: пусть не думает, что я серьезно. Как-то это даже принципиально важно, чтобы он так не думал.
Эвридика открыла сумку – неизвестно зачем. Ах, вот зачем: там жвачка португальская – отец принес откуда-то, сказал: жуй… смешной отец.
– На тебе, ребенок, жвачку португальскую.
Хороший все-таки ребенок: ест – спокойно, ручку протянул – ладошкой кверху, жвачку сразу маме отдал.
– Ой, спаси-ибо! – это мама, конечно. – Что надо сказать девушке? Ну!
