– Не знаю.
– Как глаз человеческий устроен?
– Не знаю.
– Почему семимесячный недоносок выживает, а родившийся в восемь месяцев не жилец, хоть он и ближе к естественному сроку?
– Не знаю.
– Почему божественная сила творца иной раз зачинает в материнском чреве двойню, а то и троих, а, случается, и четверня родится?
– Не знаю.
Тут иссякло терпение Иосифа ибн Забары, врача барселонского. Честный и бескорыстный лекарь, он потрясен был невежеством навязавшегося друга, и гневной отповедью оглушил самозванца.
– О, Эйнан, скудоумный! – начал Забара, – ты и толики малой не смыслишь в деле врачебном. Хвастун, ветрогон и пустельга! Несчастен больной на исцелении у неуча. Коновалы, тебе подобные, глядят на недужного и не знают, что спросить и где пощупать. Торгуют ложными снадобьями, сулят исцеление обреченным, стращают немочью цветущих – и все корысти ради. Тем временем хворые страстотерпцы принимают муки великие, покрываются коростами и чирьями, слепнут и глохнут, истекают кровью, горят в лихорадке, корчатся в судорогах и, лишенные вспоможения, вожделеют спасительной могилы. О сребролюбивых и невежественных лекарях сказал поэт:
11. Жуткое прозрение
Кто такие Иосиф ибн Забара и Эйнан? Первый – иудей и лекарь из Барселоны. Второй – его единоверец и собрат по ремеслу. Наспех подружившись – а что сделано наспех, то редко бывает хорошо – Забара и Эйнан отправились в дальние края искать признание и славу. Прежде чем путешественники достигли цели странствия, они добрели до города, где жил Эйнан, и в доме его сделали привал. Скупость угощения весьма насторожила Иосифа, и сердце его укололи пробудившиеся от дремы сомнения в чистоте помыслов новоявленного друга. И разгорелась меж Забарой и Эйном перебранка, и подступила ссора.
– Доколе будешь дерзить мне, уязвлять меня и хлестать чувства мои плетью языка твоего? – мученически вопросил Эйнан, – ум твой глубок, а пропасть брюха много глубже! Мудрый Соломон говорил, коли алчна до пищи душа, так приставь нож к глотке!
– Довольно языком молоть! – ответил Забара, – неужто и впрямь вообразил, будто давешнее жалкое угощение здоровый желудок наполнит?
– Здоровый желудок твой с ненасытной пиявкой сравню.
– Говорю тебе, хватит воду толочь! Скажи-ка лучше, отчего я не слыхал вечером рева осла моего? Может стена рухнула и придавила беднягу? – спросил Забара.
– Сытой скотине нет причины реветь!
– Удивительный дом! Гостю куска пожалели, а осла его уважили!
– Не веришь? Сейчас убедишься!
Эйнан позвал раба, на которого была возложена забота о четвероногом.
– Скажи, любезный, ведь правда, ты напоил осла и вдоволь задал ему сена и овса? – обратился Эйнан к рабу.
– Господин мой, я напоил осла и вдоволь задал ему сена и овса, – ответил раб.
– Насытившись чрезмерно, осел молчал, не имея сил реветь. Так дело было?
– Верно, господин. Насытившись чрезмерно, осел молчал, не имея сил реветь.
– Не иначе, аппетит осла подобен аппетиту его владельца, – обратился Эйнан к Иосифу, – оба все подметут и ничего не оставят, один в яслях, другой на столе.
– Я все до крошки съел по праву твоего радушия и по причине величайшей щедрости твоей!
– Как? Вновь насмехаешься?
– Шучу я!
– Не шутка это, а уязвление! Объел весь дом, меня самого смолотил бы железными своими челюстями! – вскричал Эйнан.
– Я с детства в отчем доме привык есть досыта, и отец учил меня оставлять чистыми стол и тарелку.
– Кто твой отец?
– Врач отменный и умнейший человек.
– Свидетельство его ума – воспитанная в тебе страсть к угождению чреву, – саркастически заключил Эйнан.
Любезную ночную беседу остановила ворвавшаяся мгла. Свеча погасла. Эйнан принялся звать на помощь раба, но тщетно. Тогда хозяин заявил гостю, дескать, жаль будить труженика, пусть себе спит и видит сны. Так и просидели оба в темноте, покуда утренний луч не пролез сквозь щели в ставнях.
– Буди раба, пора тесто замешивать. Напомни, чтоб закваску не забыл! – воскликнул Забара.
– У тебя еще вчерашнее бычье мясо меж зубов, а уж снова еда на уме! – упрекнул Эйнан, – ведь сказал мудрец, кто к пище добавляет пищу, тот утробу губит!
– Склоняю голову пред смышленостью твоей и пред зоркостью мудреца, да только вчерашняя трапеза давно переварилась, словно корова языком слизала.
– Обжорство твое вознаградится поносом, да таким славным, что до отхожего места добежать не успеешь! – пообещал Эйнан.
– С поносом вредные остатки из тела выходят, и оно оздоровляется, – возразил Иосиф, не убоявшись злорадного пророчества.
