Она занимала юго-западный угол главного здания. Зал эпохи готического Ренессанса с потолочными балками, обилием резьбы, громадным очагом и декоративными геральдическими щитами. Многочисленные окна выходили во внутренний двор. На противоположной стене было всего одно небольшое окно, но из него открывался живописный вид на окрестности Лимузена. Единственные две прямые стены занимали книжные полки, тянущиеся до самого потолка. Лестница орехового дерева вела на галерею, давая доступ к самым высоким полкам. Увиденное немного напомнило мне читальный зал герцога Хамфри в Бодлианской библиотеке: такое же темное дерево стеллажей и приглушенный свет.
Полки, тоже из орехового дерева, были заставлены и завалены книгами и коробками. Наводить порядок здесь не умели и не собирались. На полках царил настоящий хаос.
– Что здесь хранится? – спросила я.
– Личные бумаги Филиппа. После войны Maman перевезла их сюда. Разумеется, все, что связано с официальными делами семьи де Клермон и орденом Рыцарей Лазаря, осталось в Сет-Туре.
Не удивлюсь, если это был самый обширный в мире личный архив. Я шумно опустилась на ближайший стул и вдруг почувствовала себя в шкуре Фиби, окруженной фамильными шедеврами искусства. Меня сейчас окружали шедевры, обилие которых могло возбудить любого историка.
– Полагаю, доктор Бишоп, тебе захочется основательно покопаться в этих шедеврах, – улыбнулся Мэтью, целуя меня в макушку.
– Ты еще спрашиваешь! Здесь я найду сведения о Книге Жизни и ранних днях Конгрегации. Возможно, среди этого хаоса отыщутся письма, связанные с Бенжаменом и ребенком иерусалимской ведьмы.
Мой мозг уже захлестывали открывающиеся перспективы исследований.
– Сомневаюсь, – возразил Мэтью. – Думаю, ты скорее найдешь здесь чертежи стенобитных машин и наставления по содержанию и кормлению лошадей, чем что-то касающееся Бенжамена.
Интуиция историка на разные голоса твердила мне, что Мэтью серьезно недооценивает важность хаотичного содержимого библиотеки. Прошло два часа, но я по-прежнему находилась там, роясь на полках и в коробках. Мэтью попивал вино и развлекал меня, переводя тексты, если они оказывались написанными шифром или на незнакомом мне языке. Бедным Алену и Виктуар не оставалось иного, как подать праздничный обед не в столовую, а в библиотеку.
На следующее утро мы перебрались в Ле-Ревенан вместе с детьми. Я больше не жаловалась на величину замка, счета за отопление и число ступенек, по которым необходимо подняться, чтобы принять душ. Последнее возражение вообще было спорным. В 1811 году, после поездки в Россию, Филипп установил в высокой башне лифт с винтовым механизмом. Еще через восемьдесят пять лет подъемник модернизировали, поставив электрический мотор, и слугам-вампирам уже не требовалось крутить тяжелую ручку лебедки.
В Ле-Ревенан с нами поехала только Марта. Ален и Виктуар были бы не прочь тоже отправиться в Лимузен и передать заботы о грядущих торжествах в руки тех, кто помоложе. Марта готовила еду, а также помогала нам с Мэтью привыкать к повседневным заботам о малышах. Когда Сет-Тур начнет заполняться рыцарями, сюда приедут Фернандо и Сара. Джек тоже обещал приехать, если ему станет невмоготу от шума и мелькания незнакомых лиц. Но пока мы жили здесь впятером.
Пусть нам не все нравилось в Ле-Ревенане, замок давал шанс наконец-то почувствовать себя семьей. Ребекка теперь получала нужное питание и быстро прибавляла в весе. Филипп все перемены в распорядке и перемещения встречал со своей обычной задумчивостью. Ему нравилось следить за движением света по каменным стенам или слушать, как я шуршу бумагами в библиотеке.
Марта безотказно соглашалась посидеть с детьми, понимая, что нам с Мэтью так важно побыть вдвоем после стольких недель разлуки и всех последующих хлопот, пусть и радостных, связанных с рождением близнецов. В эти драгоценные моменты, принадлежа только друг другу, мы гуляли вдоль рва и строили планы преобразований в замке. Я интересовалась, какое место самое солнечное, чтобы устроить там ведьмин огород. Мэтью выбирал дерево, на котором он построит домик для игр близнецов, когда они подрастут.
Но какими бы прекрасными ни были эти прогулки вдвоем, мы стремились как можно больше времени проводить с нашими детьми. Мы садились возле камина в спальне и смотрели, как Ребекка и Филипп извиваются и подползают ближе друг к другу. На личиках брата и сестры отражался неподдельный восторг, а их ручонки крепко сцеплялись. Наибольшее счастье близнецы испытывали, находясь в телесном соприкосновении, словно за месяцы, проведенные в моем чреве, они привыкли к постоянному контакту. Мы клали их спать в одну колыбель. Конечно, скоро они вырастут и им вдвоем станет тесно, но пока размеры колыбели позволяли. И в каком бы положении мы их ни укладывали, брат и сестра неизменно заключали друг друга в объятия, прижимаясь лицом к лицу.
